Книга Выбери меня! или Двойное счастье после развода, страница 3 – Елена Амеличева

Казель стиснул зубы. Мими снова попыталась спрятаться в одеяле. Кочерга в моей руке приятно оттягивала кисть и напоминала о том, что справедливость иногда должна быть тяжелой, холодной и из хорошего металла.

Я сделала еще шаг вперед.

— Мирта, не устраивай сцен, - выдохнул Казель.

Я даже остановилась. Потому что вот это было уже оскорбительно. Не измена. Не ложь. Не голый дракон в чужом парике. Нет. Сцена. Сцена, видите ли.

Как будто виновата я, а не его светлость, который решил, что между честью рода и юбкой Миранды нет принципиального противоречия. Как будто это я вломилась в спальню с любовницей, дурно воспитанным восторгом и отсутствием штанов.

Я улыбнулась. Очень медленно. Очень ясно. И, судя по тому, как побелел Казель, эта улыбка понравилась ему даже меньше кочерги.

— Сцену? - переспросила его. - О, милый, если бы я решила устроить сцену, тебе бы уже подавали свидетелей, врача и плотника. Пока что это только вступление.

Я отбросила кочергу на кресло. Она звякнула о резное дерево с тем довольным звуком, который издают вещи, успевшие поучаствовать в большом семейном разговоре. Потом шагнула к кровати, подняла парик двумя пальцами и встряхнула его перед носом мужа.

— Итак. Последний шанс. Ты сейчас быстро, внятно и желательно без поэзии рассказываешь мне, что за балаган здесь устроил. А потом я решаю, ограничусь ли разводом, ссылкой кого-нибудь в Кривые Пни или сразу перейду к удушению.

Казель сглотнул.

Мими пискнула.

А я вдруг поняла, что не чувствую ни желания плакать, ни слабости, ни даже того благородного внутреннего надлома, который так любят лепить к обманутым женам в романах. Знаете, это когда героиня непременно должна пошатнуться, сжать занавеску и осознать, что весь ее мир рухнул. Мой мир не рухнул. Мой мир, оказывается, просто давно нуждался в генеральной уборке. И вот теперь стоял передо мной, настоятельно требуя начать с самого очевидного мусора.

Что ж. Уборку я всегда проводила тщательно.

Глава 2 Шлеп

Я выпрямилась, сжимая в руке парик так, будто это был не жалкий клок чужих локонов, а знамя моей внезапно начавшейся личной войны.

Казель смотрел на меня с осторожностью человека, который только что понял, что ошибся не в любовнице, а в оценке собственной жены. Это, надо сказать, мужская классика. Сначала они годами принимают твое терпение за слабость, твое молчание за покорность, а умение не устраивать публичных истерик за полное отсутствие темперамента. А потом наступает утро, когда ты стоишь посреди спальни, держишь в руке парик, а они вдруг с ужасом осознают, что вообще-то ты не тихая. Ты просто долго была занята.

— Мирта, - начал он с тем фальшивым спокойствием, каким обычно разговаривают с лошадью, уже взбесившейся, но еще не успевшей выбить копытом полконюшни. - Я понимаю, что ты расстроена...

— Расстроена?

Я шагнула к нему. Он инстинктивно отшатнулся.

Ах, как приятно. Есть на свете музыка, шум дождя, звон бокалов, шелест шелка. А есть это маленькое, бесценное движение мужчины назад, когда он наконец понимает, что сейчас ему действительно прилетит.

— Казель, - сказала я сладко, - когда женщина расстроена, она плачет, пишет подруге письмо на шести страницах и перестает есть десерт. Когда же ты стоишь перед ней в белье, это уже не расстройство. Это начало воспитательного процесса.