Книга Выбери меня! или Двойное счастье после развода, страница 7 – Елена Амеличева

Лисса закрыла рот обеими руками. Не от ужаса. Чтобы не расхохотаться мне в лицо и не потерять место. Я ценила самообладание.

Следом в спальню ворвались еще двое лакеев с кувшином воды, старшая камеристка госпожа Этель, бледная от возбуждения, и дворецкий Морвин, который выглядел человеком, давно принявшим мысль, что служба у аристократов закончится либо ударом, либо позором, но до сих пор не решившим, что из этого предпочтительнее.

Все они замерли, увидев то же, что и Лисса. Картину морального краха, слегка тронутую гарью.

— Потушите подушку, - велела я. - Откройте второе окно. И уберите это. - Указала на парик.

Морвин посмотрел на него как на вещественное доказательство конца света.

— Куда убрать, миледи?

Я чуть подумала.

— Для начала подальше от его светлости. А там, если повезет, можно будет отдать на благотворительность. Хотя нет, пожалуй, это слишком жестоко по отношению к бедным.

Лисса издала звук, подозрительно похожий на хрюк. Этель, напротив, прижала ладонь к груди.

— Боже правый...

— Не преувеличивайте, - сказала я. - Боже правый тут, скорее всего, отвернулся еще на моменте, когда Миранда полезла в мою постель.

На имени Миранды все вздрогнули с той сладкой, почти профессиональной жадностью, с какой люди узнают главную сплетню сезона из первых рук. Ах вот оно что. Не "какая-то женщина". Не "досадное недоразумение". Миранда. Мими. Та самая блестящая кукла с ресницами, на которые, если привязать ленточки, можно запускать воздушных змеев.

— Она... - начала Лисса, едва дыша. - Она правда выбежала... так?

— Совершенно так, - ответила я. – Как мать родила. В первозданном виде, так сказать. Слегка мною подпорченным. И, смею заметить, с поразительной скоростью. Раньше я не подозревала в ней столь решительного отношения к физической активности.

Морвин кашлянул. Один из лакеев отвернулся к стене и затрясся плечами. Подушку наконец залили водой, и та издала последний жалобный вздох. Запах паленого пуха пополз по спальне, смешиваясь с духами Мими. Получалось нечто среднее между пожаром и дешевым романом.

Снаружи, в саду, происходила активная спасательная операция. Кто-то искал лестницу. Кто-то утверждал, что лестница не нужна, потому что его светлость уже почти сам вылез. Кто-то, судя по звуку, высказывал очень здравую мысль, что сперва надо бы надеть на его светлость штаны, а потом уже заниматься достоинством рода.

Я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела женщина с растрепанной косой, горящими глазами и таким выражением лица, будто только что лично подписала мирный договор после удачной небольшой войны. Щеки слегка порозовели. На губах цвела улыбка. О да. Живая. Очень живая. И, что особенно приятно, совершенно не сломленная.

У жанра, в котором муж изменяет жене, а потом торжественно выгоняет ее в глушь, есть одна непростительная слабость. Он слишком любит делать из женщины страдание. Нежное. Молчащее. Благородное. Обязательно с одной слезой на реснице и полным отсутствием желания кого-нибудь пришибить подсвечником. Как будто предательство способно породить только хрупкость, а не ярость. Как будто любовь, закончившись подлостью, обязана превратиться в печаль, а не в ясное и очень деятельное желание устроить виновным небольшую, но качественную катастрофу.