Книга Школа. Никому не говори. Том 4, страница 123 – Руфия Липа

Тихоня настолько за прожитые годы затуркалась от мгновенного озверения матери, что, дабы избегать грязных обзывательств и болючих побоев, приучилась подчиняться безапелляционным приказам как можно быстрее. Подросток выучила назубок, путём робких проб и горьких ошибок, что слушать её просьбы и пожелания никто на Солнечном 27 не будет.

«В этот раз всё получилось иначе. Ты попросила убрать дом, я отказала. Ну и, как обычно, понеслось», – усмехнулась девушка.

— Дубина стоеросовая! Мхом заросла, скотинушка немытая! – орала мать с утра пораньше.

— Заросла ты, а не я. В моей комнате чисто, – парировала десятиклассница, стараясь сохранить спокойствие. Мамины нападения всегда выбивали её из равновесия. – Набросала своих вещей в зале? Так убери сама, домработниц здесь нет. Нам ещё на кладбище топать около часа. Не хочу плестись туда с тяпками да вёдрами в выжатом состоянии.

— Ах ты ж … ! – оторопела старшая Поспелова.

Люба не стала оставаться в гостиной, чтобы дослушивать тираду, и вышла в веранду, дабы обуться, сходить в сарай и приготовить инвентарь для похода. Женщина метнулась за ней с бранной речью и, видя, что дочь её игнорирует, схватила с пола ботинок мужа и треснула им со всей дури подростка по затылку. Десятиклассница, не ожидавшая удара, изумлённо повернулась и больно получила обувью по голове и лицу ещё несколько раз. Копившаяся годами ярость накатила на тихоню, и она, перехватив руку Шуры и вырвав ботинок, ударила с размаху в обратную.

Александра оторопела. Люба, красная, зло дыша, остановилась, готовая при нападении дать сдачи опять. Мать замахнулась – дочь, приподняв обувь, приготовилась в ответку. Искорёженное гневом лицо родительницы – с поджатой челюстью, бешено выпученными глазами – приобрело налёт опасливого испуга.

— Ах вот как?! Драться?! С матерью?!.. Вырастила тварь на свою голову! – прошипела хозяйка и подняла руку опять, но уже не смело. Напуганная девочка, не выходя из оборонительной стойки, бледная и решительная, тут же занесла ботинок отца для удара. Мать немного потопталась, размышляя, продолжить драку или сдаться, а затем, сделав выводы, робкой поступью, спиной вперёд, ретировалась в дом, несмело продолжая обзываться. Тихоня поняла, что отбилась, но облегчённо выдохнуть не смогла, чувствуя себя небезопасно и постоянно ожидая нового подлого нападения.

Редкие обзывательства обиженной хозяйки, осознавшей к своему неудовольствию, что власть над ребёнком при помощи кулаков безвозвратно прошла, всё ещё доносились из глубин отчего дома:

— Вот и катись убираться сама, раз мать родную ни в грош не ставишь! Иди, позорься перед честным народом, глазами бараньими моргай, что в одиночку в свои годы к могилам ходишь, бесстыжая рожа! Пусть приличные люди смотрят и смеются!

«Ой, да ради Бога! Кому я там сдалась!» – подумала тихоня, сходила к соседке и позвонила Коробкину, который не раздумывая согласился.

Люба с удовольствием оглядела сильную широкоплечую фигуру парня, стоявшего к ней спиной, жёсткий старый кожаный ремень, перепоясывавший потёртые, видавшие виды джинсы. Тихоня чувствовала грубую энергию ровесника, будоражившую её чистое девичье сознание, и ощущала лёгкую волнительную негу.

— Все станичники убирают, походу, могилы только перед Пасхой, а в течение года и не вспоминают, – заговорила Поспелова. – Моя семья – в том числе. Ты, Ден, исключение!