Книга Школа. Никому не говори. Том 6, страница 93 – Руфия Липа

Сэро ничего не ответил, всё внимание отдав фигуре дяди Васи, что быстро исчезла вместе с велосипедом за поворотом.

— Чего молчишь? – полюбопытствовал отличник.

— А что надо сказать? Главное, чтобы у Любы всё было хорошо.

— У неё всё и так бы прокатило, как по маслу. А тебе наверняка её предки больше не рады.

— Их трудности. Я к ним в любимцы, собственно, и не набивался. Пусть думают, что хотят! А мы с Любой продолжим дружить по-прежнему.

— Ты слово дал. – Имир нахмурился, не ожидав от брата подвоха, – тем более что результат беседы его удовлетворил. – У вас договор! Его лояльность в обмен на твоё обещание.

— Конечно, братишка! Ты такой у нас правильный, всё записал, ничего не позабыл! – съязвив, Сэро остановился и зло сплюнул в сторону. – А я всем вечно неудобный, неправильный да не такой! Тому не угодил, этому не угодил! Как будто с рождения должен и обязан. Идите в жопу, обиженки голимые! Какого хрена дадо этому Михалычу про Новосиб слил?!

— Просто поделился, думаю, – предположил Имир. – Курили там, болтали по-дружески. Бывает…

— Чиряк на жопе просто так не бывает, а тут базар про меня развести успели! – Повеса разочарованно покачал головой. – Выводы наделали, будто я пропащий. Плевать! Всё равно будет по-моему. Как пообещал, так и разобещаю!

Сэро вне себя от досады гневно зашагал по обочине в сторону родного дома.

Имир пошёл позади в молчании, размышляя, как некстати всё катится в тартарары. «Ты нырнул в дерьмо по самые гланды и накрылся вдобавок крышкой унитаза». Окошко вариантов дальнейшего развития ситуации для него стало теперь неприлично узким и непролазным.

Пока близнецы разруливали проблему с Василием Михайловичем, пойманным на повороте, тихоня сидела на лавочке под сенью плакучей ивы и думала.

Думала она долго и много. Перед серыми её глазами бегущей строкой мелькали совершённые за год грехи. Сколько раз подводила она под монастырь родную мать: врала, пряталась, уворачивалась, ныкала краденные деньги и новёхонькие шмотки – и каждый раз ей это прокатывало. Сколько раз за лето незаметно ходила почти до самого тупика Солнечного, затем сворачивала в узкую, заросшую крапивой дорожку между двумя домами, что тайно соединяла переулок с Шевченко, и попадала прямиком к жилью Ибрагимовых – точнее, в объятья Имира.

Прогулки с братьями в школу да из библиотеки, покатушки с Коробкиным – как ей так долго фартило? Настолько невероятное везение рано или поздно должно было закончиться.

Девушка вспомнила, как избрехала в хлам слова грозной Валентины Борисовны, оспорив её авторитет перед тревожной маман. Как угрожала Чумаку, чтобы спасти свою шкуру. Как выставила слепошарой дурочкой тётку Веру, мамину знакомую, что углядела зимой их воровскую троицу голосующими на окраине.

Сколько было изобретено лазеек, выдумано ходов, легенд и оправданий, лишь бы не попасться с поличным! Люба сиротливо вздохнула и поняла – она очень устала. Устала изворачиваться, лгать, придумывать небылицы, чтобы компенсировать фатальный страх перед родительской расправой.

Год мышиной жизни в тени. Год унизительных, трусливых, изобретательных пряток, несделанных шагов и несбывшихся надежд. И всё это лишь для того, чтобы грозная мама не узнала!

Поспелова невольно сгорбилась и стыдливо закрыла руками лицо. Посетовала, что вынуждена постоянно прятаться, дабы не спровоцировать конфликт на Солнечном 27. В доме, который, по идее, обязан быть родным. В котором близкие должны её поддерживать, защищать и оберегать, а не нападать, веря первому встречному, да подозревать без причины на пустом месте. Люба настолько дрожала из-за приевшихся нападок и подозрений, что сплела целый клубок лжи, лишь бы избежать их. Так хорошо сплела, убегая и прячась, что сама же в своей паутине и запуталась.