Книга Школа. Никому не говори. Том 6, страница 34 – Руфия Липа

Именно когда Майя своим появлением испортила братве малину, отличник впервые с ней и познакомился. Сэро девчонку чуть не придушил, и близнецу стоило немалых усилий оттащить от неё озверевшего повесу. Дурочка, захлёбываясь слезами, прерывисто сипела, держась за тоненькую посиневшую шею.

— Сколько тебе говорить, придурку?! – орал взбешенный Сэро. – Чтобы я этой сявки нахрен не видел! Убью суку тупорылую!

— Не виноват я! – криком оправдывался пацан. – Она в школу не ходит! А дома её бабка с дедом лупят ради забавы, вот за мной и шляется! Ну прости её!

Несчастное «Ну прости её!» с тех пор аукалось в душе Имира. И когда год назад он вытаскивал из петли остывшее тело этого пацана. И когда вновь и вновь ругал Майю за то, что она, как слепой щенок, доверчиво идёт за каждым поперечным в кусты и даёт себя использовать. Потому что назубок помнил, как в первый раз использовал её сам.

Отличник дал слабину летом, после восьмого класса. Он знал, что глупышку таскают все, кому не лень, пользуясь её безотказностью. Брюнета эта вседоступность не подстёгивала и не заводила. Его притягивало другое. Майя напоминала Поспелову. Но если Люба отличника в упор не замечала и ходила мимо будто в танке, то дурочка жадно смотрела на него широко распахнутыми глазами.

Жара, река, камыши. Тень ивы. Толпа ушла вместе со вторым близнецом на сходку. Имир, кайфово развалившись на толстой ветке речного дерева, глазел на Майю, которую поручился сторожить, дабы она не попёрлась вслед за братцем да ничего не испортила. Дурочка зашла в воду выше колена, задрала подол чумазого платья – и цыган не выдержал.

Ибрагимов экспериментировал. Слабоумная ровесница послушно исполняла то, что делала отнюдь не в первый раз. А после Имиру было жутко стыдно. И за безобразие в прибрежных кустах, и за то, что поступил с безответной девочкой так же, как и остальные. Но при всём своём стыде он повторил содеянное ещё раз. И ещё.

У потерянной ровесницы не было никакого страха перед мужским племенем. Покойный её братец-шалопай равнодушно поведал отличнику, что с сестрёнкой в мальстве немало «поиграли» дружки-алкаши бабки и деда. Видимо, от этого органы Майи сформировались неправильно, потому что она от кустарных приключений ни разу не понесла.

— Да, знаешь, соберётся шобла, ужрётся вдрабадан и давай лезть! Мы спим, нас будят и тащат на кухню! Помню, мне лет в десять бомжиха гостившая слюнявила… Такое дерьмо! – Мальчишка почесал грязные лохмы. – Я-то не отбитый! Чуть начинает к нам кто тащиться, сразу тикаю с хаты. А сестра ушибленная, остаётся! Сколько увожу – возвращается. Бухая бабка её, соплю, со психу о стену башкой приложила – и всё! Трещина! Зашивали в больничке! Нет мозгов. Дура! Может, если бы нас папка с мамкой не кинули, мы и жили бы иначе…

Особым зверем, со слов братана, был дед. Этот бил внуков так, что косточки детские хрустели. Бабка поощряла и потакала: мол, терпите, раз родакам не сгодились. Когда старший от безысходности повесился на глазах у сестры, дома никого не оказалось. Майя бесцельно бродила по улице и беспомощно хныкала. Имир, приехавший в тот день на велике к ним по делу, долго тарабанил в калитку к равнодушным соседям, чтобы они вызвали службы, остался с девочкой на ночь в пустом доме, а потом целую неделю навещал её, выжидая, когда милиция найдёт старых выпивох.