Книга Школа. Никому не говори. Том 6, страница 121 – Руфия Липа

* * *

До конца первой четверти Люба в школу так и не вышла. Ей стало чуть полегче. Она изредка вставала с кровати и перемещалась по дому, потихонечку ела.

Александра Григорьевна снова вышла на работу. Иногда Любе удавалось услышать, как родители кляли последними словами Ибрагимовых и их потомство. Правда, едва ослабленная дочь показывалась в зоне видимости, взрослые шустро меняли тему. Девочка догадалась, что родители вдрызг разругались с Алмазом и Лалой, но лишних вопросов не задавала. Любое воспоминание, вскользь сказанное слово ранили её без ножа. Мать и отец чуяли это за версту, поэтому на всё, что произошло в сентябре, наложили однозначное и непроизносимое вето.

Наступили осенние каникулы, промозглые и ветреные. В гости на Солнечный 27 несколько раз приходила Лыткина, но родители культурно отваживали её на подступе к калитке, так как не желали для дочери новых неожиданных потрясений.

Периодами температура возвращалась. Тогда школьница снова падала без сил в кровать и валялась в ней сутками. Она пробовала читать книги, чтобы хоть как-то отвлечься, вернуть былое спокойствие, но получалось пока плохо. Подросток настолько вогнала себя в замкнутый круг бесконечной вины, что единственным способом избавления и выздоровления оставалось только всё забыть, стереть напрочь из памяти и прошедший год, и десятый класс, и Ибрагимовых вместе с Коробкиным.

Странное начинало происходить с ней, когда наступала темнота. Тихоню охватывала необъяснимая тревога, и она не могла с ней справиться, пока в комнату кто-нибудь не заходил.

Провалявшись весь день без сознания, она открыла глаза, едва наступили сумерки. Предметы в комнате почти потеряли свои силуэты. Люба встала с кровати, на нетвёрдых ногах подошла к стене и включила свет.

На неё смотрела тьма открытого окна, будто бездонная дыра. Чернильная синь за стеклом тихоню пугала. Девочка, шатаясь, подошла к окну и начала тревожно вглядываться в бездну. Сердце забухало, заколотилось – подросток подумала, что, если стекло сейчас задребезжит от настойчивого стука, она сойдёт с ума.

— Чего смотришь туда, дочка? – заботливо поинтересовался отец, зашедший в комнату. – Ничего же не видно! Пойди на кухню, там мать чай свежий заварила, а я занавески закрою.

Люба вздохнула, ничего не ответив, и снова обессиленно легла в кровать.

Сэро, сидя в темноте меж крепких веток старого абрикосового дерева, глядел, как предмет его слежки, бледный от недомогания, снова ложится в треклятую кровать, а Василий Михайлович задёргивает шторы.

Юноша дико злился. Он наконец увидел Любу спустя недели наблюдений, и то посмотреть на неё толком не дали. Цыган каждый день с наступлением сумерек подходил к забору Солнечного 27, взбирался на ствол напротив окна ровесницы и наблюдал. Сегодня едва-едва выпала удача, но её тут же отобрали.

Ибрагимов не отдавал себе отчёта, какие мотивы им двигали преследовать больную, запертую в доме Поспелову. Он же в последнюю их встречу высказал ей всё, что на душе накопилось. Отыгрался, вернул должок сполна. Запомнил в деталях её униженное, растерянное, виноватое, молящее лицо. Однако легче ему не стало. Как Сэро не хорохорился, справиться с сумбуром своих чувств к Любе он так и не смог.

Его штормило, швыряло из крайности в крайность. Цыган разговаривал сам с собой, аргументировал, объяснял все за и против, успокаивался – а потом снова метался. Он то ненавидел девушку, мечтал придушить за предательство, за то, что выбрала других, – то тосковал и невольно тянулся помириться, простить и принять. А потом новый круг, и снова душа неслась по накатанной: ярость, обида, тоска… Повеса хотел постучать в Любино окно, вызвать изменницу и лгунью на разговор, помириться и начать всё сначала. Затем вспоминал о мужской гордости, крепился и разгонял в себе злость, чтобы не поддаться слабости и пережить произошедшее.