Книга Между преданностью и предательством, страница 126 – Шейн Роуз

— Не думай. Давай просто сделаем. Ты хочешь йога-студию своей матери и детей когда-нибудь?

— Конечно. Но я не могу…

— Тогда идем к врачу. Остальное решим потом.

Я сжала кулак и пробормотала:

— Один визит.

Затем прошла мимо него к выходу.

— Надень кольцо обратно, а?

— Нет. Ты должен заслужить, чтобы я снова его надела.

МНЕ КАЗАЛОСЬ, что она наказывала меня молчанием. Клянусь, это было самое эффективное оружие, известное человечеству. Ее упорное безмолвие и отсутствие каких-либо украшений – ни кольца, ни браслета – сводили меня с ума.

Она не приходила ни на ужин, ни на завтрак. Этот корабль для нас тоже уплыл. Каждое утро она резко распахивала дверь, уходя на работу, а потом так громко хлопала ею, что стены дрожали. Я каждый раз считал эти удары, словно это было наказание, которое мне предстояло еще пережить.

Хуже всего было ее игнорирование. Ни приветствия, ни сухого «доброе утро», ни даже случайного взгляда.

Я однажды принял решение за нас обоих – и теперь она наказывала меня неделями безмолвия. Я сообщил ей время визита к врачу, надеясь, что она будет готова, когда я подъеду к гостевому дому на одном из своих редко используемых электрокаров. Мне не хотелось, чтобы кто-то следил за нами в этот день.

К счастью, она вышла вовремя, и мы поехали в полной тишине. В таком же молчании вошли в клинику и сели в кабинете врача.

Тишина.

В приемной больше никого не было, а медсестры вежливо перестроили расписание специально для нас. Конфиденциальность была на высшем уровне: частный прием без посторонних глаз.

Врач попросил у меня автограф перед тем, как вручить Эверли два бланка для заполнения. Я с раздражением взял страховую форму и начал заполнять ее с таким усердием, словно пытался прожечь бумагу взглядом. Злился на то, что не позаботился об оформлении для нее страховки в день свадьбы.

Я о многом не думал, но сейчас, черт возьми, точно думал, что многого не знал о ней.

Я не знал, что ее второе имя – Роуз.

Я не знал ее номера соцстрахования.

Я все еще был вынужден вписывать ее девичью фамилию.

— Ты так и не взяла мою фамилию. И, судя по этим формам, я не знаю половины вещей о собственной жене, – пробормотал я.

— Так даже лучше, – отозвалась она наконец, будто хотела успокоить, но только разозлила еще сильнее.

— Почему это лучше? – раздражение нарастало. Чем больше я думал об этом, тем больше понимал, что это не так, если она собирается стать матерью моего ребенка. Мне нужно было знать о ней все сейчас. Разве она этого не понимала?

Я хотел этого ребенка. С ней. Чем скорее, тем лучше. Да, возможно, это было иррациональное желание, но она должна была понять, что это правильно, что все будет хорошо. Это была не просто идея ради империи или студии. И когда я смотрел на нее и представлял ее беременной, с легкой улыбкой на лице, гладящей живот, чувствующей толчки нашего ребенка, я знал, что это будет легко сделать.

Мир влюбится в нее.

Я хотел испытать все со своей женой по расчету: детей, свадьбу, счастливые финалы. Вопрос лишь в том, хотела ли она того же.

Ее вызвали. Мне велели закончить заполнять документы и пройти в кабинет 10. Когда я вошел, она уже была в больничном халате. Я сел рядом, слушая врача, который рассказывал о ее противозачаточных. Он выглядел обеспокоенным.