Книга Вернуть свое, страница 45 – Мария Зайцева

А у Симонова — ни того, ни другого не наблюдалось изначально.

Набросился на меня, бессовестный.

Словно зверь дикий.

Искусал всю, зацеловал, залапал.

Тут у меня совершенно не к месту запульсировали измученные губы, с ними в унисон — щеки, и пришлось поспешно отворачиваться, чтоб спрятать все это безобразие.

Почему у меня такая реакция случилась, я даже думать не хотела. Страшно, если честно.

И на Симонова, сидящего в кресле, все еще полуголого, и все еще невероятно привлекательного, тоже смотреть было страшно.

Тем более, что он-то ничего не боялся. Пялился на меня так, что взгляд черный казался материальным.

Заставлял ежиться и покрываться неуместными мурашками.

— Может, объяснишь, что происходит? — именно этот взгляд и вынудил действовать. Напряженное молчание — это не для меня.

— Что именно объяснять, Настя? — Симонов отпил чая с лимоном, отставил чашку на стол, прикурил, выдохнул дым, став в этот момент похожим на огнедышащего дракона, хищного и опасного.

— А ты реально считаешь, что нечего? — нет, если он так продолжит, то диалога не будет! — Ты меня практически похитил сегодня! И потом подверг опасности своих детей. И тебе не жалко их, вообще? Ну я, понятно, человек посторонний… Но твои сыновья? Их не жаль? Ты в курсе, что Сандр сделал?

— В курсе, — кивнул Симонов, нисколько не впечатлившись моей отповедью, как сидел, окутанный клубами дыма, так и продолжил сидеть. Только глаза острее стали. И чернее. — Он все сделал правильно.

— А ты, прости, кого из него растишь? — Невозможный просто человек! Монстр какой-то! — Киллера? Маньяка? Душевнобольного завсегдатая психиатрички? Кого? Ты считаешь нормальным это?

— Я его готовлю к этой жизни так, как считаю нужным, — отрезал Симонов жестко, — ты не из нашего мира и нихрена не понимаешь. Если бы он сегодня не сделал того, что сделал… То вас бы уже не было в живых. Я уже ошибался так. Больше не будет ничего подобного.

— Слушай, я все понимаю, — тихо ответила я, пытаясь достучаться до этого хищника, — но твой сын… Ему всего тринадцать…

— Мне было тринадцать, когда маму убили, — жестко отрезал Симонов, — отец тогда отправил меня прочь из города, спрятал.

— Ты хочешь сыну своей судьбы?

— Да что ты знаешь про мою судьбу, девочка? — прорычал Симонов, неожиданно резко подавшись ко мне и схватив за руку. Я попыталась дернуться, но он легко преодолел мое сопротивление и потащил к себе вместе со стулом. А потом, не успела я даже возмутиться, так же легко стянул меня с сиденья и усадил себе на колени. Перехватил мою руку, потому что я на автомате снова попыталась зарядить ему пощечину, — тихо! Сиди тихо!

Его рычание было низким и страшным. Подчиняющим.

И я замерла.

Передо мной снова был тот безумный, неуправляемый тип, которого невозможно было остановить! Нельзя было до него достучаться! Тем более, нельзя было ему сопротивляться. Я уже поняла, что любое сопротивление лишь заводит его еще сильнее.

Потому я замерла в неудобной позе, сидя боком на коленях Симонова, с спеленутыми за спиной руками, и глядя прямо в наливающиеся чернотой глаза.

— Ты нихрена про меня не знаешь, — прохрипел он, и лицо его так близко было, невозможно близко! — Ты не знаешь, что это такое: когда мать на твоих глазах расстреливают. Или когда отца видишь в последний раз в свои тринадцать. А в следующий раз — уже в гробу. И вся семья твоя — кто в земле, кто без вести пропал.