Книга Вернуть свое, страница 113 – Мария Зайцева

Симонову это понравилось.

Он оторвался от моих губ, выдохнул:

— Кошка. Нравится?

— Нет, — сказала я и ударила его по щеке. Смазала ногтями, полностью подтверждая прозвище, которое он мне дал сейчас.

— А мне нравится, — Симонов улыбнулся и, усадив меня на стол, рванул рубашку в районе шеи. И тут же впился туда зубами, по-звериному кусая в самое беззащитное, самое уязвимое место. Я дрожала вся, без остановки, и все-таки пыталась его оттолкнуть. Вот только отталкивания мои, в итоге, больше походили на поощрения. Симонову нравилось, как я его царапаю, как кусаю его в ответ, как, злясь, вымещая на нем ярость, дергаю за волосы.

Ему все нравилось.

Он словно с ума сошел, стоило меня коснуться.

И меня этим сумасшествием заразил.

Я в тот момент просто потеряла себя. Я была грубой, яростной, безумной. А он…

Он принимал.

И словно ему нравилось это.

Мои эмоции ему нравились. Он ловил их с наслаждением.

Каждую отслеживал.

Потому и трахал меня лицом к лицу. Чтоб не потерять ни мгновения зрелища, так нужного ему в тот момент.

А я, ощутив его в себе, замерла, ловя совершенно новые ощущения.

Словно я не с любимым когда-то человеком сексом занимаюсь, а с совершенно чужим, посторонним захватчиком. Мучителем, силой забирающим меня. И не тело, боже, нет! Тело — это вторично! Это так незначительно!

Он душу мою пытался забрать! Он меня хотел! Полностью! В единоличное владение! Опять! Опять!

И этого я не могла допустить.

Секс… Это был не секс.

Это было взаимное поглощение. Схватка. Борьба.

Жестокая, мучительная, кровавая даже.

Мне нравилось смотреть на его кровь. На царапины на его щеке, слизывать металл с его губ. Нравилось, что он тоже не нежничал, как когда-то, когда мы любили друг друга.

Оттягивал за волосы назад, заставляя запрокинуть голову, чтоб укусить в шею. Рычал что-то злобно, повелительно, пытаясь вынудить меня ответить так, как ему хотелось.

Так, как раньше.

Он, наверно, нежную Настю хотел. Податливую. Наивную. Принимающую.

Но та Настя умерла вместе со своим нерожденным ребенком.

И воскресить ее было невозможно.

Симонов это понял.

И взбесился еще больше.

Выместил на мне свою ярость, по привычке решая силой то, что невозможно решить другим способом.

Вот только сила со мной тоже уже не работала!

Мы терзали друг друга, словно дикие животные, и ни один не желал уступить.

Симонов сдался первым.

Замер во мне, пристально вглядываясь в мое лицо, а потом опрокинул на стол спиной и положил ладонь мне на горло.

На мгновение мне пришла в голову мысль, что он меня просто задушит сейчас.

И я улыбнулась ему в лицо.

Оно исказилось в болезненной гримасе кайфа, а потом Симонов закрыл глаза. И на последних рывках все-таки утащил меня за собой.

Я не собиралась.

Но… В чем-то я была перед ним бессильна.

В себя я пришла первой, пошевелилась под ним, пытаясь выбраться.

Симонов, криво усмехнувшись, отступил назад, поправляя одежду и глядя, как я привожу себя в порядок.

— Трахаешься по-другому, — сказал он.

— А ты все такой же, — не осталась я в долгу.

Удивительно, но ужас произошедшего, стресс от него как будто привели меня в чувство. От беспомощно убегающей овечки Насти не осталось ровным счетом ничего!

Словно Симонов все вытрахал!

— Собирайся, поехали, — скомандовал он, роясь в карманах в поисках сигарет.