Книга Вернуть свое, страница 107 – Мария Зайцева

— Тебе надо было мне сразу позвонить. Сразу, Настя.

Он сделал шаг ко мне, но остановился, заметив, как я вздрогнула и сжалась непроизвольно.

Слишком близкое его присутствие выносить было невозможно.

Симонов сунул руки в карманы брюк, как-то весь напрягся, плечи словно закаменели.

Я подумала, что, если он сейчас подойдет… Обнимет… Просто скажет, что был не прав, что ему жаль очень… Я, наверно, не смогу ему противостоять. Просто не смогу.

Но Симонов не умел быть слабым. А извинения для него — это слабость.

— Это все… — он выдохнул сквозь зубы, словно пытаясь сдержаться, — это все такое блядство… Это… Черт, Настя… Я чуть не потерял тебя…

— Не чуть… — тихо ответила я.

— Что?

— Не чуть, — повторила я громче, — ты потерял.

— Не говори ерунды, — он все же подошел близко, опустился передо мной на корточки, посмотрел снизу вверх. Но даже так — давил. Его присутствие ощущалось болезненно острым. — Прости меня. Я… Мне сказали… Я чуть с ума не сошел. Я подумал, что ты меня решила так наказать, понимаешь? За ту мутную историю с фоткой. Все сходилось, все идеально, мать его, сходилось!

— Я понимаю.

Я и в самом деле понимала.

— Прости. Я был не прав.

— Хорошо.

Симонов смотрел на меня, явно не веря тому, что услышал. Что я вот так легко его поняла и простила.

— Поверь, они все свое получили. И еще получат.

— Верю.

Вот в этом я действительно была полностью уверена.

Симонов умел мстить долго, злобно и изощренно.

— Поехали домой.

— Нет.

— Нет? Тебе надо остаться тут еще? Врач сказал, что у тебя все уже в порядке…

— Да, все в порядке. Но я не поеду больше… в тот дом.

Не смогу больше. Там слишком много… нас.

— В тот дом… Не получится, — Симонов на мгновение отвел взгляд, — он сгорел.

Вот как…

Мой дом. Тот дом, где я оставила часть себя. Сгорел.

Как-то очень много моих частичек погибает в последнее время… Исчезает бесследно.

— В квартиру поедем, — сказал Симонов.

Квартиру я тоже декорировала, и тоже… для нас. Для тех нас, которых нет.

— Нет. Я не поеду. И я развожусь с тобой, Андрей.

Вот… сказала. Не так уж и сложно?

Он вскинул на меня чернущие свои глаза, и я поняла… Сложно. Если бы до этого смотрел, то я бы и не смогла.

— Не разводишься, — сказал он.

— Развожусь.

— Настя… — Симонов снова на мгновение сжал губы, пережидая приступ ярости. — Прекрати. Я извинился. Я в самом деле… Ты не представляешь, что я пережил.

Представляю.

— Я думал… Я детей отправил, и… Настя… — он сел на кровать рядом со мной, обнял, не чувствуя, что я окаменела в его объятиях, зарылся носом в мои волосы, вдохнул глубоко, — Настя… Я чуть не сдох без тебя. Я тебя ненавидел, веришь?

Верю.

— Но я понимал, что не могу без тебя. Я все равно тебя вернул бы! Даже если бы Петрович… Я бы все равно… Потому что ты — моя. Моя. Прекрати. Я понимаю все.

Не понимаешь.

— Понимаю… Ну как мне еще извиниться? Что сделать?

Ничего. Тут уже ничего не сделаешь.

Я молчала, он держал, обнимал, уже не чувствуя меня. Не понимая, что до костей прожигает его присутствие рядом сейчас.

А, когда молчать стало невыносимо, я сказала то, что сто процентов его должно было пронять:

— Я не хочу с тобой больше быть. Мне от тебя плохо. Тошнит. Если ты не отпустишь сейчас, меня стошнит.

Симонов застыл.

Даже дышать перестал, кажется.