Книга Рассказы, страница 814 – Тим Каррэн

Домик.

Он рядом, совсем рядом, и мой внутренний автопилот подсказал, что мы приближаемся. Ветер делал все возможное, чтобы оттолкнуть нас, нарастая и надувая вокруг нас вихри и водовороты снега. Затем, как раз в момент, когда я осмелился перевести дух, из снежной бури донесся голос — скрипучий, пронзительный, женственный. Он пробежался прямо по позвоночнику и ледяными иголками угнездился на затылке.

— Бонс… Я иду, Бонс…

Женственный, да, но и не женский на самом деле… Может быть извращенное нечеловеческое воспоминание о нем… голос какой-то бездушной твари, изображающей голос женщины. Я почувствовал заряд электричества, пробежавший по костям.

Я видел устремленные на нас глаза… похожие на гниющие незаживающие раны.

Домик. Мы были всего лишь в пяти футах от него, и голос раздался снова:

— Бонс… это ты?

Я швырнул Модека в двери, тот споткнулся и угодил коленом в одну из лунок. Я, почувствовав движение позади и еще раз услышав этот хлопающий звук простыней на ветру, потянул дверь на себя. И тут же, когда дверь почти закрылась, что-то дернуло ее с другой стороны и по краю, вгрызаясь в дерево, скользнули острые черные когти. Затем я захлопнул дверь и задвинул засов. Так себе способ запереться, но это все, что мы могли.

Но то, что находилось снаружи, еще не закончило.

Раздался скребущий звук, словно по стенам провели ногтями, и богомерзкий, отвратный голос позвал Бонса. Словно хныкающее, кошачье мяуканье в глубокой ночи, звучащее почти по-человечески, но не совсем.

К этому моменту мой разум был бурлящим месивом ужаса. Волнами накатывала боль в животе, ломота пронизывала конечности. Задыхаясь и дрожа, я упал на одну из скамеек, зная, что должен держать себя в руках, потому что Модек выглядел так, словно пребывал в шоке. Он просто стоял на коленях на льду, раскачиваясь взад-вперед и бессвязно бормоча что-то под нос. У него был стеклянный, бессмысленный взгляд оглушенной коровы.

Я подбросил пару полешек в печку, чтобы немного нас согреть, и именно тогда то, что пребывало снаружи начало с маниакальным и яростным исступлением скрестись в дверь. Вскоре вся хижина затряслась. Фонари над головой закачались взад-вперед, а когда Модек обгадился, я отчетливо ощутил горячую вонь дерьма.

И этот голос… вечный, непрекращающийся, агонизирующий и злой, но пронизанный до костей отчаянием:

— Бонс… Бонс… впусти меня… пожалуйста, впусти меня… Боо-уун-ннс… Боооуунннннс… впусти меня… — высокий и пронзительный голос ведьмы, скребущейся на холодном ветру.

— УХОДИ, ДЖИНА! — крикнул я. — БОЖЕ МИЛОСТИВЫЙ, УХОДИ!

И каким-то образом это сработало. Домишко перестал трястись. Голос замолк. Снаружи — лишь свиста ветра и снег, бьющийся о стены. Извечный скрежет и потрескивание льда, которые слышны в самые холодные ночи.

Я нашел пузырь с лекарством Голландца и порядочно отхлебнул. Обеими руками запихал сигарету в рот и глубоко затянулся, гадая — что же, во имя всего Святого, делать дальше. Модек хранил гробовое молчание, в его глазах был тот же блестящий и контуженный взгляд. Если бы мы пошли пешком, а он не выдержал и сбежал, я, с моим возрастом, никак не смог бы его остановить. Пикап Голландца снаружи, но у меня было неприятное ощущение, что о нем Джина тоже позаботилась. Кем бы она ни была в детстве, таковой больше не являлась. Эта тварь была лишь призраком, тенью, зловещим воспоминанием. Я знал Джину. Она была вредной, и ее не стоило злить, но в глубине души — добрая и хорошая. Именно такой она была.