Книга Рассказы, страница 815 – Тим Каррэн

Но оказавшись на пороге смерти?

Кем же она стала тогда?

Каким стал бы кто угодно из нас запертый в железном гробу, в западне тонущего грузовика? Обозленным? Напуганным? Или даже полным ненависти? Наверняка. Может это и есть суть призраков — приземленные инстинкты и животные побуждения; желание выжить вкупе со всеми ужасными, корчащимися от страха обстоятельствами человеческого бытия: голодом, ненавистью, насилием, жадностью, безумием. Ни жалости, ни милосердия, ни любви — все это уходит вместе с душой, оставляя после себя лишь вечную и неумирающую психическую энергию тех последних мгновений, перерожденную в призрак или тень, в алчущую, ненавидящую силу возмездия.

Ведь говорят же, что энергия не уничтожима, она лишь меняет форму — и, возможно, именно она и делает.

Минут десять, или может пятнадцать я сидел в размышлениях, стараясь не слушать скулящий детский голос Модека, а потом что-то началось. Лед под нами начал скрипеть и сдвигаться, а из отверстий у наших ног повалило нечто вроде горячего пара. В них бурлили вода и шуга. В ближайшей к моему ботинку лунке я увидел лицо, которое смотрело на меня. Искаженное, как стекающий жир, застывший на черепе. Я увидел червоточины глаз, уставившихся на меня, а затем… появилась она.

Я не могу толком объяснить, как она поместилась в лунку, но она пролезла — нечто резиновое и тягучее, влажное и эктоплазменное, текучее и сочащееся… Джина восстала — белая и морщинистая, покрытая придонной грязью и увешанная гирляндами гниющих водорослей. Вонь, которую призрак принес с собой, была тошнотворной. Она проникла в нос, отчего у меня заслезились глаза. Наполнила рот вкусом разложения, будто я откусил гнилое яблоко, наполненное червивой кашицей и ползающими мухами.

Джина пребывала внизу долгое, очень долгое время.

А теперь явилась в шипящей спирали ледяного тумана: волосы, похожие на скрученные черные корни, растущие из белой кости; кишащее червями лунно-белое месиво лица, испещренное крошечными дырочками от тварей, которые в него вгрызались. На лице — кривая, злая ухмылка, похожая на рану от косы, и бездонные угольно-черные глаза, подобные окнам, смотрящим в самый черный склеп, который можно себе представить. Из нее вытянули все, что хоть отчасти являлось человеческим или хорошим.

Она была живым, разлагающимся, одушевленным голодом.

Призрак распахнул рот: с черных как смоль десен сместились изрытые губы, и испустил крик подобный блевоте. Должно быть, тот самый крик, который Джина Шайнер издала прямо перед тем, как черные воды упокоили ее на дне в пикапе Бонса.

Она начала содрогаться и раскачиваться, мотая головой взад-вперед, жестко, неистово размахивая конечностями как хлыстами. Двигаясь все быстрее и быстрее, как какой-то танцор в свете стробоскопа — непристойная марионетка на дергающихся нитях.

Когда она схватила Модека, выкрикивая имя возлюбленного ему в лицо, я услышал, как тот завопил, словно с него сдирают кожу.

Фонари над головой погасли.

К тому моменту я выскочил за дверь и пополз по снегу прочь, исступленно карабкаясь на груды расколотого льда, которые вздымались из пака, как разбитые баки кораблей-призраков. Когда метель чуть утихла и на лед пролился тусклый, болезненный свет луны я обернулся, Каким-то образом Модеку удалось сбежать. Он пробирался сквозь сугробы стремительными движениями пляжного краба. Завидев пикап Голландца, он бросился к нему, рывком распахнул дверь и забрался внутрь. Ключи были внутри и Модек завел машину. Зажглись фары.