Онлайн книга «Рассказы»
|
Но Мейер знал. Он знал, потому что слушал. По ночам он слышал ее через вентиляцию… пение. Пение с ужасным, диссонирующим жужжанием, как у саранчи. И он не сомневался, что голос у нее женский. * * * Слушай. Просто послушай. Лестница. Лестница скрипела. Квартира Мейера находилась как раз напротив лестницы, ведущей на второй этаж. Он хорошо знал, как она звучит, как скрипят ее древние ступени. Сейчас он слышал их так, словно на них давил какой-то огромный груз. Она приближалась. Боже правый, Вдова приближалась. Он услышал, как огромное, покрытое щетиной тело движется по коридору, шурша по стенам. Оно остановилось за его дверью, и он даже не осмелился вздохнуть. Он задрожал, мышцы напряглись, рассудок грозил вырваться из зыбких пут. Контролируй свой страх. Ты должен контролировать его. Она может его почувствовать. Он привлечет ее. Теперь она стучала в дверь, но без особой силы. Это было безумием, но она стучала так, словно хотела проверить, получит ли она ответ. Идея была нелепой. Конечно, она могла бы пробить ее насквозь, если бы действительно захотела. Теперь раздалось легкое постукивание множества пальцев, а затем звук, похожий на облизывание… как будто она пробовала дверь на вкус. Это продолжалось некоторое время, пока он трясся от страха, потом прекратилось. Но она все еще была там. Он слышал ее дыхание, которое постепенно переходило в жидкое бульканье, словно рот был наполнен слюной и переполнен ею. Он почувствовал пронизывающий тошнотворно-сладкий запах, похожий на запах перезрелых фруктов, гниющих до состояния кашицы. Она хочет войти, — подумал он, — но не пробивает себе дорогу… Как будто хочет, чтобы ее пригласили. Что это значит? Что это значит? Внезапно раздался истошный вопль, пронзивший его уши, и ему пришлось зажать рот рукой, чтобы не закричать. Это был определенно женский голос, отдававшийся эхом и заставлявший его покрываться мурашками. Он затихал, переходя в низкое, меланхоличное всхлипывание, похожее на горестный плач женщины над могилами своих детей. Через некоторое время он услышал, как она зашевелилась, скрываясь в тени, и вздохнул. Долгое-долгое время он не смел пошевелиться. Он ждал. Он прислушивался. Тишина была почти непреодолимой. Опасность заключалась в том, что теперь она точно знала, где он находится. Как скоро она устанет от игр и ворвется в квартиру? Потому что она это сделает, и он это знал. Что, если он был последним? Эта мысль была разрушительной. Всегда были другие, и они служили ему защитой от нее. Много дичи. Но теперь, да, если он был последним, это был лишь вопрос времени, когда она придет за ним. — Тебе нужно выбраться, — прошептал он. — Теперь у тебя нет выбора. Он жалел, что не сделал этого месяц назад, но не сделал, потому что был уверен, что Марлин вернется. Он ждал ее. Иногда он был уверен, что слышал ее шаги на лестнице, и не раз просыпался, думая, что она позвала его по имени. В другие ночи он слышал малышей. Их непрекращающийся, голодный, жалобный писк. Казалось, это продолжалось часами, постепенно переходя в некое гортанное воркование, как у голубей, но неприятно влажное, словно изо рта, набитого мокрыми листьями. Это все в твоем воображении. Ты воображаешь это. Никаких младенцев нет. Это просто твое чувство вины, вот и все. Твоя вина перед Марлин и ребенком. |