Книга Рассказы, страница 416 – Тим Каррэн

Они почернели от чумы. Лица были разъедены язвами, кожа лопалась, обнажая гниющее мясо. Их раны были… зашиты. Спирали длинных белых червей, покрытых мутной слизью, переплетались, стягивая плоть, словно шнурки на корсете.

В этот миг послышался цокот копыт.

Из зарослей вырвались остатки его войска. Вдвое меньше, чем ушло. Они разбрелись, сжимая мечи и топоры. Они были бойцами… но с чем здесь можно было сражаться?

Йемура моргнул.

И замер.

Мертвые шевелились.

Они извивались, тряслись, пробуждаясь к чудовищному существованию.

Женщина — труп, что минуту назад лежал без движения, — поднялась. Она опустилась на колени рядом с одним из павших воинов и впилась в него зубами. Она выдирала ртом лоскуты мяса из его вспоротого живота, клевала, как падальщик.

И это происходило повсюду.

Мертвые пожирали мертвецов.

Йемура знал смерть. Он был ее спутником, ее жрецом, ее орудием. Но это… Это была не та смерть, какую он знал.

Смерть была постоянной.

А это корчилось, двигалось, жило — и пило кровь павших.

Может, его ужалила ядовитая тварь? Может, он уже умер, и это его собственный ад?

Но глаза его видели правду.

Шрамоликий двигался к нему, шатаясь, как пьяный.

Он был разрублен, выпотрошен. Половина черепа отсутствовала, но он шел. Личинки копошились в его провалившихся глазницах.

Повсюду шагали трупы.

Конечности ползли.

Пальцы скребли по земле.

Головы открывали рты в безмолвных криках.

Дети, мертвые, изрешеченные стрелами, ломали ребра павших, с жадностью наполняя себя гниющими кишками.

Его солдаты не выдержали.

Они завопили — не клич победы, но вой безумия. И с мечами и топорами бросились рубить, рубить, рубить…

А Йемура кричал вместе с ними.

Криком разума, опустошенного до дна.

* * *

Деревня превратилась в черное, кипящее чрево чумы. Болезнь разносилась горячим ветром, отравляя колодцы, просачивалась из земли, пропитанной кровью, и сочилась из перерезанных глоток. Она таилась в клещах, покрывающих лохматые шкуры диких собак, и в кишечных червях, извивающихся в их внутренностях. Она ползла по кровососущим вшам, цеплявшимся за грязные шкуры кладбищенских крыс, которые пировали на множестве непогребенных трупов.

Чума была не просто нашествием болезни. Она стала единой ядовитой сущностью, вторгшейся в поля смерти Хорта, распространяемой самой Чумной Девой. Это уже не был мор, бродящий во тьме, а одушевленное воплощение зла, выпущенное на волю жадностью будущего монгольского хана. Оно шагало по человеческим дорогам, сея смерть и разрушение.

Долгие годы чума была пленницей, призраком, вызванным из адских глубин, апотропеем против зла, живым котлом болезни, вытягивающим заразу из деревни, словно коллоидное серебро вытягивает инфекцию. Ее сдерживали темные чары и кабалистические заклинания. Но теперь она высвободила все, что впитала, в огненном шторме.

Те монголы, что не погибли в камышах и не зарубили друг друга в безумии по возвращении в деревню, бродили в оцепенении. Их остекленевшие глаза были пусты, в руках они сжимали окровавленное оружие, облепленное мухами, некоторые из которых казались крупными и сочными, как спелая ежевика. На них рычали обезумевшие собаки. Вокруг валялись трупы, кишащие откормленными личинками. Некоторые из них шевелились, пожирая друг друга. В воздухе стояло шипение канюков и стервятников.