Книга Тетрадь в косую линейку, страница 752 – Марина Колесова

— Иварс, подобные дифирамбы меня не трогают, а вот по поводу феи с богиней, не угадал. Там не в этом заковыка была. У меня не способностей не было, а как бы это поточнее выразиться, смысл их использовать пропал.

— Ты запутала меня. Как может пропасть смысл использовать свои способности? Вот я умею делать неплохие фотографии. Кто-то ко мне приходит и говорит, что смысла их делать нет. И что? Почему я перестать их делать должен? Да ещё и раствориться в небытие захотеть? Что-то ты не договариваешь, явно.

— Да! Не договариваю! – я не сказала, а злобно прошипела это, глядя прямо ему в глаза. – И не буду! Потому что сил у меня нет даже себе признаться в этом. Не могу, не могу я, Иварс. Я сходить с ума начинаю, защищая себя от осмысления этой информации. Понимаешь?

— Понимаю. Потому что мне тоже было легче сойти с ума, чем признаться самому себе в своей слабости. Но, как оказалось, это возможно преодолеть. Если смог я, почему ты не веришь, что тоже можешь смочь? Давай, расскажи, что тебя гнетёт? Предположим это что-то ужасное и что? Тебя моё возможное презрение пугает? Или ты боишься, что как-то шантажировать тебя этой информацией смогу? Давай я гарантии какие-то тебе дам, чтобы ты тоже шантажировать в ответ меня могла? Хотя они уже у тебя были… и ты великодушно их уничтожила. Почему ты мне отказываешь в чём-то подобном? Я, на твой взгляд, могу подлость совершить, воспользовавшись твоей откровенностью?

— Боюсь я не твоей реакции. Мне самой ужасно страшно. Для себя. Я себе в этом не могу признаться. Себе…

— Когда кто-то рядом и поддерживает, это легче. Я готов выступить в такой роли. При этом клянусь. Вот чем хочешь клянусь, что не воспользуюсь, не упрекну и не подставлю. В самом крайнем случае, если сам для себя действительно посчитаю твоё поведение неприемлемым, то сверну общение и обо всём забуду, похоронив внутри себя информацию. Клянусь! Ты веришь мне?

Я начала нервно теребить руки, пытаясь настроиться на то, что попытку всё осмыслить надо сделать, потом сумбурно и путано выдохнула:

— Хорошо… я верю… тяжело… может, действительно, надо… а если воспользуешься, даже хорошо, а то глупость получается… а так всё решу наконец… попробовать надо, конечно… не здесь точно, не за столом… Пойдём куда-нибудь. Нас никто не должен видеть…

Иварс быстро встал, подал мне руку и увёл в свой кабинет.

Когда мы вошли туда, я сначала обалдело уставилась на боковую стену. Теперь её украшали фотообои с моим огромным портретом. Возмущаться не было сил, да и смысла не было. Сделал фотографию, имеет право использовать, как хочет. Потом надоест, поменяет на что-то другое. Отвернулась от стены, поняла, что больше моего портрета меня сейчас раздражает свет. Хочу полумрак.

— Задёрни шторы! – моя просьба больше походила на приказ, но мне было не до условностей.

Он сначала молча включил неяркую подсветку по периметру, потом опустил плотные жалюзи и задернул шторы, после чего усадил в кресло у столика, сам сел рядом.

Я долго молчала, заламывая пальцы рук. Он не выдержал, встал, подошёл ко мне, присел рядом со мной на корточки, плотно обхватил кисти моих рук своими ладонями и сжал, негромко проговорив при этом:

— Всё хорошо, я рядом и поддержу. Не бойся.

— Ладно, если коротко, я всю свою жизнь презирала смертных. Всех. Мой наставник, учитель или даже хозяин, назвать как угодно можно, всё правильным будет, это поощрял. Себя при этом я считала идеалом и поступала соответственно. И он это поощрял тоже и при этом позволял мне всё. Я была его любимой игрушкой, которую он баловал несказанно. А потом я нашла… нашла свидетельства… о том, кто я… выяснила, что моя мать была обычной смертной, которая обманула его, чтобы родить меня… она знала, что за этим последует, знала что безвозвратно погибнет, и всё равно пошла на это, отдав мне всё… Я не знаю, зачем она это сделала… хотя вру, догадываюсь, но углубляться не хочу, и так плохо. А вот почему он не убил меня тогда, когда она отказала ему в требовании избавиться от меня, чтобы выжить, и умерла, меня рожая, даже догадок нет, потому что в гневе он страшен… но не убил. Хотя, возможно, в этом заключалась его дополнительная месть, воспитать меня так, чтобы я всей душой презирала свою мать, о которой не осталось даже воспоминаний. Короче, когда я всё это нашла, я пришла к нему, сказала, что всё знаю, и что оставаться при нём больше не могу, поскольку недостойна. Ему надо иметь мужество быть последовательным в своих оценках и помочь мне последовать за своей недостойной матерью. Он отказал. Тогда я постаралась сделать это сама. И как результат, меня отправили сюда в надежде, что я примирюсь со своим происхождением и захочу к нему вернуться. Всё. Сказала, – в конце нервно выдохнула я и, нервно закусив губы, запрокинула голову, чтобы удержать слёзы, наполнившие глаза.