Книга Тетрадь в косую линейку, страница 298 – Марина Колесова

— Если так, Коль, то называй, как хочешь. Большой разницы нет, как назвать, главное, какую энергетику в слово вложить. Так что хоть тётей, хоть горшком, главное без той злобы которая была вчера.

— Я больше так никогда не посмею, – нервно теребя перед собой руки, проговорил Коля. – Вот клянусь. Мне очень-очень за вчерашнее стыдно. Я когда вчера увидел, что сотворил, сам ужаснулся. Когда Вас «скорая» увезла, то прям сдохнуть захотелось, если бы папа через охрану не приказал в комнате сидеть, сбежать бы от страха попытался, наверное, и как-нибудь жизнь завершить. Это глупо, конечно, я понимаю, но вот никакого выхода больше не видел. Совсем никакого. А потом пришёл Илья. Сказал, что тварь я последняя, я сказал, что знаю и сдохнуть хочу. Всё, мол, проиграл я. А он сел рядом, обнял и начал рассказывать, что мы все проходим испытания и сейчас вот мой черёд. И сдохнуть это не выход. Что исправлять надо, а не трусливо сбегать от того, что натворил. Всю ночь со мной сидел. А потом папа приехал, и я сразу ему сказал, что хочу всё исправить и на любое наказание согласен.

Когда мы приехали, босс проводил нас к Василию Никифоровичу и ушёл.

Дед встретил нас, опираясь на свою любимую трость, потом провёл в дальнюю комнату и, окинув Колю внимательным взглядом, произнёс:

— Так вот ты какой, герой, воюющий с теми, кто против тебя не воюет. Алинка, значит, к тебе с добром, а ты ей за всё её хорошее по рукам, чтоб лезть не смела. Сам, мол, хочу своей жизнью распоряжаться. А чем расплачиваться за такую самостоятельность приходится, знаешь?

— Я очень виноват и готов понести любое наказание, – потупившись, проговорил Коля.

— Это хорошо, что готов вернуться под окормление тех, кто ответственность за тебя несёт, потому что такая выходка не будь его, стоила бы тебе не только мучительной смерти, но и души. Так что ты сейчас не только руку ей спасать будешь, считай этим решением и душу свою уберёг. Ладно, что попусту языком молоть, иди вон в ванную комнату сходи, облегчись и раздеться там же можешь.

— Совсем раздеваться? – несмело спросил Коля.

— Совсем, совсем. В том, в чём мать родила, вернёшься.

Коля кивнул и ушёл в ванную комнату. Меня Василий Никифорович тем временем усадил в удобное кресло, перед которым стояла высокая медицинская кушетка, на которую он попросил положить травмированную руку.

Я положила, и он осторожно разбинтовал её. Под слоями бинтов в индивидуальном слепке покоилось нечто бесформенно-распухшее, всё в швах и следах крови. Вид, если честно, отвратительный. Прикольнее всего выглядел посреди этого безобразия почти не пострадавший художественный маникюр, который я незадолго до этого сделала.

В это время вернулся раздетый Коля, прикрывающийся руками, словно футболист перед пенальти.

Дед указал ему на кушетку передо мной:

— Ложись животом вниз, так чтобы руку её мог видеть и своими руками накрыть.

Коля быстро улёгся, дед показал ему как ладонями мою изуродованную руку обхватить и предупредил, что если от боли сожмёт её, то всё испортит.

— Я буду очень стараться, очень. А кричать можно? – нервно дрожа всем телом, спросил Коля.

— И кричать можешь и плакать, и клясться ей, что всё осознал, и понял, и даже целовать руку ей можешь, это не повредит, главное больно не сделай и не повреди. Понял?