Книга Кружевные закаты, страница 131 – Светлана Нина

— Я для тебя хоть что-то значу? – спросила она изменившимся голосом.

Дмитрию не по себе стало смотреть в глаза, наполненные такой неподдельной болью. Никогда никто не глядел на него так.

— Ну что ты, Аня…

— Скажи, что любишь! – отчаянно закричала она, и прекрасное в неверном вечернем свете лицо ее изменилось.

Дмитрий прежде не видел кузину в таком исступлении и не знал, как реагировать, растерявшись и потеряв из-за этого свой апломб и умение улаживать подобного рода огорчения. В нем зашевелилась жалость, пусть и припорошенная родственным с презрением чувством превосходства за то, что он не опускался до подобных унижений ради другого человека. В сущности, он вообще не понимал бушующего в ней урагана. Подумаешь – любовь, страсть, приключение ведь… А она трагедию из этого сооружает. Что за человек! Когда она замыкается в себе и страдает, ни слова не говоря, он, конечно, скучает… Но что-то притягательное в этом так же есть. С любой другой девушкой он давно бы распрощался, но в том то и все соль, что Анна на людях и с ним наедине держала себя совсем по-разному. С ним она раскрывалась, была непосредственна и очень ранима. Он поневоле учился это ценить. На виду же играла, притягивала, зазывала.

— Люблю… – успокаивающе закрыв глаза и неожиданно высказывая деликатность и благодетель, произнес Дмитрий, ощущая накатывающее, несмотря на минутное просветление, чувство пресыщенности, точно по утрам, когда есть совсем не хочется. А еще чувство непонятности, а оттого неудовлетворенности. С детства его преследовало это досаждающее ощущение, если он чего-то не понимал. Впрочем, для собственного успокоения Дмитрий научился прогонять его прочь.

Он подошел к кузине сзади и, впервые, должно быть, за все время их злополучного сближения коснулся ее без единственной цели утоления плотского желания, скуки или любопытства, смешанного с пикантностью запрета и ее безмолвного подчинения. Медленно, смакуя каждый миг, он освобождал ее от премудростей женского туалета, наслаждаясь нетронутостью кожи, едва заметными светлыми волосками на ней, светящимися и вздымающимися от его прикосновений. Каждый раз случалось одно и то же, но каждый раз был для нее особым таинством, а для него игрой, которая вполне могла приесться.

Обнаженная, она предстала перед зеркалами, венчающими комнату. Не так стыдливо и словно моля о пощаде, как в прежние времена, а с чувственно-нежной притягательностью, не покореженной обстоятельствами, при которых Анна вступила на женскую стезю.

Выжидательная, поощряющая, готовая к неласковым словам и взывающая несмотря на это к лучшим чувствам, зарытым в Мартынове, жена Николая Литвинова являла собой столь упоительное зрелище, что Дмитрий расчувствовался и готов был посентиментальничать. Вместо того чтобы продолжать целовать ее бархатно – ломкую шею и продвигаться руками вниз, он обнял ее стан, чувствуя своими покрытыми волосами запястьями, насколько восковая у нее кожа. На короткий миг Мартынов отчетливо ощутил биение ее сердца, и это открытие вдруг переполнило его благодарностью за то, что сердце это так ему предано. Впервые он отчетливо представил, что Анна страдает, бьется из-за него; и впервые в его душе, занятой лишь тешеньем собственного «я», шевельнулось что-то, отдаленно напоминающее раскаяние.