Книга Кружевные закаты, страница 112 – Светлана Нина

Масло в огонь николаевской решимости подлил Дмитрий. Уезжая, он самолично намекнул, что заметил нездоровый интерес друга к кузине (каким образом и когда, если Николай сам начал чувствовать посылы к сближению лишь недавно?) и даже предложил ему не делать поспешных выводов.

— За нее постоять некому. Видел этого олуха – ее отца? Да ему лишь бы налакаться, а дочерей хоть в публичный дом… Не будь дураком, обеспечь ей безбедную жизнь – она же тебе спасибо скажет. А женишься, как семья велит. И все схвачено! – Дмитрий рассмеялся собственной находчивости и умению распланировать не только свое существование, но и пособить другу.

Николай, опираясь на крашеные перила крыльца, слушал, сперва посмеиваясь. Но потом, поняв, что Дмитрий вовсе не шутит, первое время стоял отрешенно, пока тот продолжал горланить нечто о новом светском сезоне и открывающейся перспективе найти невесту не только с приданным, но и с неплохим личиком.

— У нас с достопочтенной Анной Александровной тоже было нечто вроде симпатии… Эта девчушка не на шутку возомнила, что между нами что-то возможно, но пришлось огорчить ее.

При этих словах Николай будто погряз в ледяной проруби, рассеяв в падении по своему беззащитному против влияния стихии телу тысячи обжигающих ледышек. Увеличившиеся глаза с лихвой выдавали его смятение, удивление и не порицание даже, а уязвленное чувство опоганенной дружбы и глубочайшее разочарование, не проявляющееся пока ни в поведении, ни в мыслях.

— Так что ты подумай… – продолжал тем временем Дмитрий, не обращая внимания на реакцию собеседника. – От ловкости все зависит, Николенька! – воскликнул Мартынов чересчур театрально, что было для него обычным явлением, и откусил огромный сочный кусок от только что сорванного с придорожного дерева яблока.

Как безукоризненно воспитанный человек чести, Николай непременно заставил бы Дмитрия объясниться, но тут Мартынов, опомнившись от мрачного заверения разодетой, как всегда, Ефросиньи Петровны, что они не поспеют в город к сроку, если продолжат болтать, начал трясти руку приятеля.

— Ну, бывай, хлопец! Будешь в Петербурге – непременно забегай! Прощай, дружище!

И Дмитрий, грациозно запустив обкусанное яблоко в клумбу отцветающих гладиолусов, подбежал к карете и скрылся за бархатными занавесками, используемыми барами для того, чтобы простолюдины не совали свои курносые носы туда, куда их не просили их совать.

Николай остался у крыльца, неприкаянно стоя в одиночестве и не представляя, что делать дальше. Солнце золотило все, к чему притрагивалось. Розовое золото его света разлеталось по всему, чего способен был коснуться взгляд человека, застывшего не в наслаждении, а в отупении и неверии.

Объяснение Николая и Анны произошло в тот же день. Литвинов, так и не оправившийся после открытия новой стороны Дмитрия, которого считал чрезмерно беззаботным, но никак не подлым, был рассеян и волновался меньше, чем предсказывал сам себе. В голове его какая-то дымка не пропускала страстные чувства.

Смятое, странное, тихое предложение с приглушенными красками и малым количеством слов окутало их плывущие рядом души. Ее опущенная голова с пушащимися волосами, которые не удавалось прилизать всеми стараниями, склонялась все ниже к шее по мере того, как Николай все больше восхищался ее красой, личностью и нравом. Выжидательно-тоскливый взгляд влюбленного мужчины, готовый к боли и молящий при этом о снисхождении, прорывался через его веру в возможный отказ и осаждение чаяний.