Онлайн книга «Стальное сердце»
|
— Dove sei? – шепчет он. – Ты где? Ночь отвечает ему молчанием. Должно быть, шаги ему померещились или какой-то зверек прошуршал. Но едва он собирается вернуться в часовню, чтобы погасить свечи, как замечает что-то на земле. Он наклоняется. Три баночки, а в них что-то налито. Чезаре берет их в руки – теплые, словно свежие яйца, только что из-под несушки. У алтаря, в мерцанье свечей, открывает их – краски. Темно-желтая, ярко-красная, небесно-голубая. Первое его побуждение – пасть на колени, возблагодарить Господа за чудо. Но он тут же вспоминает шорох на крыльце, легкий вздох, удаляющиеся шаги. «Доротея». И, поднося баночки к губам, Чезаре оглядывается и представляет, как засияют яркими красками своды часовни, как нарисует он птиц и зверей, как оживет все вокруг. А в центре, над алтарем, напишет он лик Девы Марии в кругу ангелов, с вдохновенным взглядом, устремленным на чудесное дитя в ее объятиях. Ночь холодная, но Чезаре совсем не чувствует холода, когда берется писать, начав с синей драпировки вокруг херувимов. «Раз случилось чудо, значит, жди и другого?» Он знает из лекций художника, с которым вместе расписывал церковь в Моэне, что синяя краска когда-то была самой редкой. Blu oltremare[10] делали из порошка драгоценной ляпис-лазури. Стоила она так дорого, что Микеланджело не окончил картину «Погребение Христа» – не хватило синей краски. А здесь, в холодном и диком северном краю, – вот так чудо! – в руках у Чезаре баночка голубой краски. «Раз случилось чудо…» Легкими мазками Чезаре наносит краску на панели. Стена будто светится изнутри. Он весь дрожит. Надо найти способ с ней поговорить, сказать ей спасибо. Надо ее разыскать. Островитяне Шестнадцатое апреля – день святого Магнуса Оркнейского[11]. Чуть ли не весь Керкуолл стекается в собор, почтить память мученика. В храме из красного песчаника давно уже не собиралось столько народу, даже до войны, а в последние годы и подавно. За окнами изморось, воздух в соборе влажный, и когда священник читает «Отче наш», от промокшей одежды прихожан поднимается пар, устремляясь ввысь, к окну-розетке под куполом. — Мы помним наших павших сыновей, – говорит священник. – И тех, кто пропал без вести, – пусть они вернутся к нам. «Аминь», – подхватывает паства. Некоторые из прихожан косятся украдкой на Джона О’Фаррелла – его сын Джеймс, авиаинженер, месяц назад пропал без вести. Состраданию и ужасу, что их земляк мог погибнуть в бою, сопутствует тайное облегчение. «Это не мой сын. Спасибо тебе, Господи, не мой». Джон низко склонил голову – в волосах у него новая седина, лицо изрезали новые морщины. Взятых в плен немцы отправляют в свои лагеря. Что их там ждет, неизвестно, их судьбы обходят молчанием. После завершения службы к Джону подходит Мэри Флетт, начальница почтового отделения, со словами поддержки. Вид у нее тоже измученный. Ночами ей не спится, перед нею встают полные надежды лица матерей, приходивших на почту узнать, нет ли весточки от сына. Мэри отдавала им телеграмму за телеграммой, и знакомые черты на глазах искажались горем. В темноте она видит мертвые восковые лица тех ребят – многих она знала с детства. Вплоть до прошлой недели ей снился ее сын, Робби, штурман. Снился не мертвым, а маленьким, девятилетним – во сне он смеялся над собственной шуткой: «Под каким кустом сидит заяц, когда дождь идет? Под мокрым!» |