Книга Чудовище из озера, страница 51 – Анастасия Дробина

— Зачем? – удивился Пашка. – Он же всё равно собирался эту церковь сносить!

— Как – сносить?! – схватился за сердце Шампоровский. – Вместе с картинами?! Которые потом не восстановишь?!

— У внука того художника, который это сделал, остались этюды на бумаге, – тихо сказала Соня, любовавшаяся портретом сурового деда с пулемётной лентой на груди. – По ним, я думаю, можно будет реставрировать…

— Где, Сонечка, эти этюды? – вкрадчиво спросил Соломон Борисович. Глаза его загорелись. – Я могу их увидеть?

— Думаю, что да. Стасу будет приятно услышать, что его дедушка был большим художником. Тем более что все местные считали его просто дурачком. И жена всю жизнь пилила. Даже дневники его все повыбрасывала.

— Это участь многих великих художников… к сожалению, – вздохнул Шампоровский. – Ты живёшь, делаешь то единственное, что можешь делать, мучаешься над замыслом, не спишь ночей, рвёшь бумагу… А денег нет, а есть нечего, а дети ходят без ботинок и жена ругается… и хорошо, если ещё есть жена и дети! Потом умираешь, и дело твоей жизни выкидывается благодарными потомками на помойку! А на поминках говорят: «Всю жизнь прозанимался фигнёй, лучше бы дачу для детей построил». А лет семьдесят спустя в каком-нибудь сарае находят твой старый-старый этюд, показывают специалисту – и та-дам-м! Этюд продаётся на Сотбис члену королевской фамилии или Дрезденскому музею! О тебе пишут таблоиды, твои уцелевшие работы вывешивают в Лувре, внуки становятся миллионерами и строят себе по пять дач… но тебе в твоей могиле это уже абсолютно по барабану. Так было с Гогеном, Ван Гогом, Тулуз-Лотреком… ну и с кучей наших. Ну кто из людей поверит, что их дед был гений?!

— Стас, кажется, верит, – тихо сказала Белка. – Он ничего не выбросил. И все рисунки деда в сохранности. И те записи, которые удалось от бабки спасти.

— Очень интересно! – оживился Шампоровский. – С этим юношей стоит потолковать! А эскизы он не собирается продавать? Ведь это же потрясающе: в бывшем силосном хранилище – фресковая живопись! Кстати, вы уже видели подвал?

— Где?! – хором завопили Полундра, Батон и Атаманов. И наперегонки понеслись к квадратной дыре, темневшей в полу у дальней стены. Распластавшись на каменных плитах, они свесили головы через край подвала… и ничего не увидели.

— Темнота – и всё! – разочарованно пробормотала Юлька. – А как туда спуститься?

— А зачем, Юля? – спросил генерал Полторецкий. – Смотри!

Он бросил в чёрное отверстие камешек. Слышно было, как тот гулко стукнулся о каменную стену. Затем послышался плеск.

— Там вода. Наверное, талые воды или какой-нибудь подземный родник прорвался. Весь подвал залит, и делать там нечего.

— Вот, значит, почему силос отсюда вывезли… – пробормотал Пашка. – В сырости корма хранить нельзя.

— А василисков – можно! – прошептала Юлька, вглядываясь в сырую темноту. – Там он, гад, и плавал! Оттуда и выл! И Натэлка с Серёгой его слышали! Бр-р… Слава богу, что вы туда не свалились в потёмках! Прямо к нему!

Атаманова заметно передёрнуло.

— И, между прочим, я в жизни не поверю, что художник был простым деревенским мужиком! – вдруг объявил Шампоровский, изучая через лупу автомат партизана Сватеева.

— Это почему же, Шлёма? – удивился генерал Полторецкий.

— Потому что фресковая шивопись – одна из самых сложных! Краски наносятся прямо на сырую штукатурку! Та высыхает и добавляет яркости цветам, которые потом могут сохраняться веками! Фрескам Микеланджело в Сикстинской капелле пятьсот лет, а выглядят как новенькие! А почему? – потому что всё рассчитано было правильно! И известь погашена как надо, и растворимые соли выведены – а для этого нужно ту известь месяц промывать! – и никаких комков, и нанесено всё верно, и основа под краски та, которая нужна… Рефть на еловом угле… и охра… и кобальтовые, видите, во‐он на том мужике в ватнике?..