Онлайн книга «Полынь – сухие слёзы»
|
Положение было просто катастрофическим: если прогонные деньги новоиспечённые подпоручики получали от корпуса, то обмундирование полагалось шить исключительно на собственные средства. Знавший о положении друга Миша решился без его ведома обратиться к Александру. Штабс-ротмистр Генерального штаба Иверзнев немедленно прислал триста рублей и грозное уведомление в том, что если Никита вздумает когда-нибудь возвращать «старшему брату» этот долг – они раздруживаются навсегда! Получив сие послание, Никита чуть было не убил подлого Мишку, но не принять денег от Александра теперь уже не мог: он знал, что Иверзневы на такие всплески гордыни обижаются раз и навсегда. Ещё пятьдесят рублей, – столько же, сколько собственному сыну в день поступления в университет, – дала ему Марья Андреевна, и двадцатилетний Никита чуть не расплакался, прижавшись к её тёплой, мягкой руке, так знакомо пахнущей пирогами и донником. — Я никогда… никогда не смогу отблагодарить вас за всё, что вы сделали для меня, – с трудом, запинаясь на каждом слове, выговорил он. – Вашу семью мне Бог послал… хоть, Он свидетель, я ничем в своей жизни не заслужил… — И полно, мальчик мой. – Ласковая рука госпожи Иверзневой привычно гладила его по голове. – Я сама счастлива, что вы вошли в наш дом, вы такой же мой сын, как Миша, Петя, Саша… Помните, вас всегда здесь ждут… и пишите непременно! Я жду от вас вестей сразу же, как устроитесь на новом месте, не забудьте! Обещаете? — Обещаю. И Никита действительно писал ей – так, как писал бы матери, если бы она у него была. Писал и Мише, и Петру, и Александру, получал в ответ их смешные, бодрые письма с уморительными описаниями бурь и штилей житейских: унывать братья Иверзневы категорически не умели. Вера не писала ему никогда, и Никиту это ничуть не удивляло. Изредка в письмах братьев проскальзывало несколько строк о том, что Вера здорова, по-прежнему сидит в гувернантках, наезжает иногда к матери и упорно не выходит замуж. Последний факт неизменно поднимал подпоручику Закатову настроение, но почему – он и сам не знал и не задумывался об этом. * * * Зима 1853 года в Смоленской губернии выдалась лютая. Сразу после Кузьминок выпало столько снега, что избы в Болотееве оказались засыпаны выше окон, и крестьяне целыми днями только и делали, что разгребали путь к хлеву да к колодцу, с ненавистью поглядывая на низкое, взбухшее небо. Улицу завалило так, что идти по селу можно было только по узенькому проходу, выкопанному всем обществом, и из окон можно было видеть лишь шапки да платки, плывущие поверх сугробов. А на другой день после небывалого снегопада ударил мороз, от которого звенели деревья и стыли на лету птицы. Сельская улица словно вымерла и до самых Святок оставалась пустынной: даже у мальчишек не было охоты прыгать по сугробам в этакую стужу. В один из святочных вечеров болотеевская молодёжь затеяла посиделки. Собрались, как обычно, в избе старой солдатки Амвросихи, уже давно не слезавшей с печи и пускающей в свою избу молодых, чтобы не умереть за зиму с голоду. Парни и девки приносили добытый всеми правдами и неправдами мякинный хлеб, семечки, сушёные грибы, а если приходили силинские парни, то была и водка, и пряники, и калёные орехи: на угощение «обчества» старый Силин давал сыновьям денег без разговора. Грязную, тёмную избу Амвросихи девки ради праздника отскоблили до блеска, оттёрли сажу и копоть с потолка, вымели и помыли щелоком пол и даже снесли со всех домов цветные половики. В назначенный вечер солдаткина изба осветилась несколькими лучинами сразу, наполнилась топотом ног, смехом, песнями и перешёптыванием собравшихся девок. Парней, по обыкновению, ждали позже, в этот день они почему-то задерживались. Девушки скучали, понемногу смолкли и песни, и вскоре в избушке воцарился унылый перестук спиц и жужжание веретён: не зря же было пропадать хорошему освещению… |