Онлайн книга «Полынь – сухие слёзы»
|
— Устька, ты?.. — Я, – после недолгого молчании буркнула сквозь зубы Устинья. – Ну, что? Рада, дурёха? Рядом – тишина. Вскоре эту тишину разрезали частые-частые всхлипы, а затем и тонкий, чуть слышный вой: — Ы-ы-ы-ы-ы… — Тьфу… – сплюнула Устинья, яростно корчась на сене в попытках сесть. – Что выть-то теперь? Молись, дура, помирать утром нам! Тебе на кой леший это сдалось? Меня и без Упырихи бабьё наше чуть не уходило всмерть… Силиным спасибо. — А мне… А я… – Невидимая в потёмках Танька безуспешно пыталась справиться с рыданиями. – А я как прознала, что бабы тебя убивать пошли… Мамка с Палашкой шептались, а я слушала… У меня прямо в глазах потемнело всё, а куда бечь, кому жалиться – и не знаю! К отцу Никодиму было бросилась, а матушка Аграфена говорит – на покосах дальних, это ж почти шесть вёрст рысить, не успела б я… А тут и господское подворье близко, я туда и понеслась… – Танька вновь залилась слезами. – Бог мне разум застил, ведь прямо к Упырихе в контору влетела, а допрежь и взглянуть-то на неё боялась! — Что же ты сказала ей, дура?! – поражённо спросила Устя. — Я сначала не хотела-а-а… – Танька выла взахлёб. – В ноги ей бросилась, голосю: ваша милость, Устьку Шадрину спасите, её бабы убить хотят, ведьма, говорят… Вот видит Бог, Устька, кабы она не спросила-а… А она спросила-а-а… Почему это Устька ведьма, спросила… Верно ли, спрашивает, что молоко от коров доила? — И ты что? – медленно спросила Устинья, хотя и так уже всё было ясно. — Устька, видит бог и святая Пятница, это не я! Это не я ей рассказала! Она и так знала всё, проклятая! Кто-то уж ей донёс! Как начала меня по щекам хлестать, а у самой глазищи страшные, белые, навыкат, как у карпа… У меня дух чуть не вылетел! Как же я её боюся-то, Устька! А она колотит меня, а сама тихо-тихо спрашивает: когда узнала? Кто сказал? Я с перепугу всё как есть и… А она, проклятая, только кивает, да губами жуёт, да меня по роже хлещет… — Дура ты, дура, – горько сказала Устя. – И меня не спасла, и сама сгинула… Ведь засекут нас с тобой утром-то. Да не вой, блажная! – Она скрипнула зубами от острой боли в суставах. – Эх, знать бы, кто это постарался… — Да Акулька, кому ж ещё, – уныло отозвалась Танька. – Акулина наша. — А зачем ты, дурища, ей сболтнула?! – забывшись, в голос завопила Устинья. – Нашла кому! О-о-о, верно отец Никодим говорил… Коль господь наказать хочет, так последнего ума лишает… — Так ведь я по секрету, как подружке, шепнула-а-а… – горестно подвывала Танька. – Она мне ведь забожилась, что никому не скажет, на церковь перекрестилась! — Тьфу! – свирепо сплюнула Устя. И надолго замолчала. Танька какое-то время ещё всхлипывала, копошилась и вздыхала в темноте, потом умолкла тоже. Снаружи некоторое время слышались сонные разговоры и шаги охранявших сарай дворовых, затем раздалось мерное сопение, перешедшее в густой храп. По сену бегали мыши; иногда их прохладные лапки скользили прямо по щекам лежавших на соломе девушек. — Танька, спишь не то? – шёпотом позвала Устя. — Не сплю… – отозвалась та. – Чего тебе? — Можешь подползти? Руки мне зубьями развязать? — На что? Дверь же заперта, и сторожат… — Знаю. – Устя помолчала. – На мне поясок цел. Петлю устрою, через балку перекину и… Некоторое время Танка непонимающе молчала. Затем ахнула: |