Онлайн книга «Полынь – сухие слёзы»
|
— Ума лишилась… Это же ведь грех-то какой! Да без покаяния! В ад прямиком и загремишь, дурная! — Ништо… Хужей, чем есть, не будет, – угрюмо послышалось из темноты. – Танька, ты подумай, ведь это – враз… Завтра под лозинами-то – медленно, может, час, может, два промучимся. Сама, что ль, не видала, как оно бывает-то? А тут ух – и всё! Легше ведь будет! Поясок у меня крепкий, сама ткала, выдержит. Теперь надолго умолкла Танька. А когда Устинья уже и не ждала ответа, сказала вдруг окрепшим, обречённым голосом: — Перевернись, лихо… Попробую зубьями-то. Но только чур уговор: ты меня тоже опосля развяжешь да первой в петлю пустишь. И не спорь! Ты-то после сможешь меня вытащить да сама башку просунуть, а я… Мне… Духу во мне мало, сама знаешь. Как увижу тебя синюю да с языком высунутым – так и спужаюсь наверняка. Так что чур мне первой давиться, подруж. С минуту Устинья молчала. Затем кивнула и перевернулась на живот, подставляя подруге стянутые верёвкой руки. Вскоре Устинья, мучительно растирая локти и морщась, выпрямилась на соломе. — Фу-у-у, вот ведь благодать! Ну, что ж… Поспешать надо. Вон – верёвка длинная, и пояска не нужно… — Господи… Господи всемилостивый, Царица Небесная, прости душу мою грешную… – непослушными губами бормотала Танька, глядя на то, как Устинья спокойно и деловито расправляет пеньковую верёвку, которой была связана, как делает на ней петлю, обводит глазами почти невидимые в темноте стены. — В углу гвоздь есть… – шёпотом подсказала Танька. – Да не там, дура, в другом… Повыше руки задери… Нашла? — Есть, – подпрыгнув, Устя нащупала длинный, бугристый от застарелой ржавчины гвоздь, торчащий из стены в полутора вершках над её головой. Невесело усмехнулась: – Эка, ровно нарошно приготовлено! Вишь, сам Господь нам помогает! Танька не плакала, но в её широко открытых глазах, которыми она следила за подругой, стоял смертный ужас. — Помолиться бы, Усть… — Некогда… И так светать вот-вот начнёт. Поди сюда лучше, спину дай, не дотянусь я… Танька покорно встала на четвереньки у стены, Устинья забралась ей на спину и, неловко балансируя, принялась привязывать верёвку к гвоздю, время от времени дёргая его пальцами, чтоб проверить на прочность. — Ну, дай бог, хотя б тебя выдержит, – сквозь зубы сказала она, спрыгивая со спины Таньки. – Ну, что ж… Помоги нам Господь. Ты, Танька, не бойся, быстро это. Раз – и нет тебя… Давай, подруж, с богом. Или боишься? Так я первая… — Нет, – Танька вытерла кулаком слёзы, растянула в жалкой улыбке дрожащие губы. – Стало быть, так на роду назначено… Становись, Устька. Устинья молча, с силой притиснула её к себе, обнимая. Танька почувствовала сухие губы подруги на своей мокрой от слёз щеке. Затем Устя решительно и быстро перекрестилась и опустилась на четвереньки прямо под петлёй. — Залезь на меня, петлю надень и, как почуешь, что крепко, пни меня! Я из-под тебя выкачусь. Танька, не отвечая, шагнула ей на спину, завозилась, прилаживая петлю на шею. Устинья, морщась от боли, причиняемой твёрдыми, мозолистыми Танькиными пятками, старалась не шевелиться. Внезапно ей послышался какой-то шум снаружи. — Танька, поживей! Идут за нами, кажись… — Царица Небесная! – Танька застыла на миг, тоже услышав копошенье за дверью и скрежет снимаемого засова. – Устька, ты ведь не поспеешь теперь! |