Книга Полынь – сухие слёзы, страница 151 – Анастасия Дробина

— Чересчур уж крутенько забираешь, Амалья Казимировна, – осторожно сказал ей Прокоп Силин вечером того же дня в конторе. – Люди и так надрываются. Оно, конечно, твоё дело верное, ты к барскому добру приставлена… Но ведь и понимание надо иметь, рвут животы люди. Скинула б хоть денёк барщины, мы б тебе в ноги всем миром поклонились…

— И что мне дохода с этого?.. – тускло поинтересовалась Веневицкая, не переставая записывать своим мелким, убористым почерком пуды убранного жита в доходную книгу. – Сам видишь, погода стоит ненадёжная. Что же я пошлю барину, если всё градом побьёт?

— А коль вся деревня у тебя с голодухи вымрет? – настаивал Прокоп. – Опять же, барину убыток выходит! Да и помилосердствовать надо бы, Господь нас так учил! Мы к тебе со всей душой, но ведь и ты о нас подумай… Пошто мужиков-то на конюшне дерёшь, они ведь стараются! И так уж ночей не спят цельный месяц…

Амалия положила перо, сняла очки. Глядя прямо в лицо Прокопа, спокойно произнесла:

— Моя служба барину тебя, Прокоп, никак не касается. Если наказан кто был – так за провинность, в том право и обязанность имею. Гришку с Павлом в рекруты отдаю тоже за дело, ещё и благодарить должны, что насмерть засечь не велела, лодырей. А если не успеете убрать, просушить и в скирды сложить – и прочих под красную шапку сдам. И не для себя стараюсь, а только для господина Закатова, храни его Матка Боска… – Упыриха сдержанно перекрестилась. Прокоп не повторил её жеста, сидел на краю конторского стула сгорбленный, суровый, упрямо смотрел в пол.

— Круто берёшь, Амалья Казимировна, – глухо повторил он. – Гляди, не перегнуть бы тебе.

— Грозишь мне, Прокоп Матвеич? – спокойно спросила она.

— Зачем же? Упреждаю по старой дружбе.

— Придержи язык, Прокоп, – холодно сказала Веневицкая, с треском захлопывая доходную книгу и вставая. – А то как бы мне не пришлось тебе напомнить, что вольной барин тебе не отписывал и ты по-прежнему его холоп со всем своим семейством. И отдать твоих сыновей в солдаты мне будет ненакладно. И мир будет согласен, потому что из твоих семи молодцов ни один ещё не отдавался в рекруты!

— Квитанции за немалые деньги куплены, – едва сдерживаясь, напомнил Прокоп.

— Ничего, в нужном случае я и от денег откажусь. – Голос Веневицкой по-прежнему был сух и бесстрастен. Прокоп поднялся, молча поклонился и с чёрным лицом, яростно сжимая в руке шапку, вышел вон. Мимо ожидавших у ворот и с надеждой вытянувших шеи мужиков он прошёл без слов, не подняв головы. Те обменялись унылыми взглядами и заспешили следом.

— Ну что, Матвеич?.. – уже у сельской околицы осмелился окликнуть его Яким. Прокоп остановился, и мужики невольно попятились от мрачного, тяжёлого блеска его глаз.

— Худо, робя, – коротко сказал он. – Я вам больше не заступа. Шли б вы лучше на барщину да, помоги бог, не спали там.

Мужики расходились молчаливые, подавленные, не поворачивая голов на взволнованный стрёкот баб возле колодцев. А те, в свою очередь, захлёбывались тревожной новостью: на полях и нескошенных лугах появились «ведьмины круги».

— Вот как бог свят, сама видала! – размахивала короткими руками Фёкла, мать Акулины. – Акулька, старшая моя, вечор прибежала – лица на ней нет! «Мамка, круги в поле видать!» Я – за ней бежу, крестюсь – пронеси, господи… Какое! Всё-то полечко усеяно! И наша полоска, и Фролова рядушком, и Архипа через пролесок… Всё в кругах, а внутри круга повытоптано… А рядом и ведьмины косы завиты!