Книга Полынь – сухие слёзы, страница 148 – Анастасия Дробина

Весь день воздух был тяжёл от близкой грозы. Белое солнце яростно жгло рожь на крестьянских полях, превращая её в жёлтое, мёртвое сено. К вечеру тучи сгустились над деревней, обложив всё небо и глухо ворча ещё далёким громом. В поле не слышалось кузнечиков, куда-то пропали даже вечерние комары, ни одна птица не свистела в кустах, и Акулина, бегущая по задворкам в мертвенной, тяжёлой тишине, то и дело торопливо крестилась, вскидывая глаза на тёмное небо.

Деревня осталась позади, показалось покрытое ряской зеркало пруда. Акулина миновала разбитые мостки, нырнула с головой в высокие заросли овсяницы, и теперь только по расходящимся в стороны травяным волнам можно было догадываться, куда она бежит. Вскоре голова девушки показалась на другом берегу пруда, поросшем камышами и осокой. Там, чуть в стороне, за покосившимся, местами поваленным забором, стояла скособоченная, поросшая мхом избушка Савки-колдуна.

Украдкой перекрестившись в последний раз и вздрагивая от глухих грозовых раскатов над головой, Акулина подошла к избе. На грязном дворе никого не было, одинокая курица ковырялась лапой в навозе. Услышав Акулину, она повернула голову, строго взглянула на гостью жёлтым глазом. Из-под крыльца вылез знаменитый на всю окрестность Савкин трёхцветный кобель, уродливый и лохматый. Пёс зло зарычал, морща нос, и Акулина попятилась.

— Это кто по мою душу да к самой ночи? – послышался скрипучий голос, и из избы появился Савка. – А-а, девица-красавица… Акулина Кузьминишна, кажись?

— Я… – голос Акулины дрожал от страха, она судорожно стиснула под передником свой узелок. – Добрый вечер, Савелий Трифоныч.

— Проходь, – велел Савка. Акулина колебалась, и он сердито прикрикнул на неё: – Заходь, девка, сказано тебе! Не на дворе ж о деле толковать! А коль не надобно, так и проваливай!

— Господь Вседержитель… – прошептала Акулина. Глубоко, словно перед прыжком в воду, вздохнула и быстро вошла в избушку колдуна.

Ещё из сеней в лицо ей пахнуло вонью, и к горлу поднялась волна дурноты. Стараясь не дышать, Акулина заглянула в горницу. Там было сумрачно; невидимый хозяин, приглушённо ругаясь, чем-то гремел в углу. Когда глаза девушки немного привыкли к темноте, она разглядела небольшую, очень грязную комнату. По углам валялся хлам: на глаза Акулине попался сломанный обод от колеса, разбитая корчага, закопчённая и погнутая самоварная труба, какие-то тряпки, скрученные в жгут и брошенные возле печи, покрытой жирными хлопьями сажи. На липком, нескобленом столе валялись коровьи рога, гвозди, пучки трав, куриные кости, стоял полупустой водочный штоф и немытый стакан. Надо всем этим, надсадно гудя, кружили мухи. В красном углу, как ни таращила глаза гостья, не было видно ни одной иконы. А с полатей горели жёлтые глаза. Глаза в упор, не отрываясь, смотрели на обмеревшую Акулину.

— Брысь, холера! – проворчал из-за печи Савка, и огромный чёрный кот, спрыгнув с полатей, начал важно расхаживать по полу. Акулина прижалась спиной к стене. Хозяин дома меж тем продолжал ожесточённо копошиться за печью. Наконец он появился, распространяя вокруг себя облако перегара: взъерошенный, мрачный, в надетом наизнанку кожухе с отрезанными рукавами. Блестящий, чёрный глаз сумрачно взглянул на оробевшую вконец Акулину.