Книга Полынь – сухие слёзы, страница 141 – Анастасия Дробина

— Погодь, – наконец сказал Ефим. – Гроза, вишь, идёт, куда тебе на болото-то? Увязнешь ещё. Это тебе не по бочагу плавать.

— Без твоего указу разумею! – вспылила Устинья. – Прощенья просим, иди досыпай!

Она резко повернулась, готовая бежать… И вздрогнула, когда сильная и жёсткая рука схватила её выше локтя.

— Куда рванула-то? Дам я тебе лошадь!

— Прокоп Матвеич-то тебе опосля штаны спустит… – сквозь зубы, недоверчиво процедила Устя. – Не поглядит, что жених!

— Ништо, не впервой, поди. – Из потёмок неожиданно блеснули зубы: Ефим усмехнулся. – Ты верхом хорошо сидишь? Шесть вёрст продержишься?

— Не… не знаю, а чего?

— Верхом-то мы с тобой скоренько доберёмся. Краем болота дорога есть, сама ж знаешь.

— Кони лесом не пойдут, – возразила Устинья, похолодев от этого «мы с тобой». – Да ещё, не дай бог, из оврага медведь рявкнет…

— У меня пойдут, – пообещал Ефим. – Я и сам рявкнуть не хужей медведя смогу. Только б ты с лошади-то не убилась.

Над головами их вдруг тяжело ударил гром, несколько капель ударили Устинью по разгорячённому лицу, и она вздрогнула.

— Поспешай.

Ефим молча ушёл во двор. Вернулся, ведя в поводу двух лошадей.

— На чалом сам поеду, норовистый, чёрт, а ты кобылу бери, – объявил он, оглядываясь в темноте. – Эй, Устька! Ты где есть? Сбежала, что ли?

— Здесь я. – Устинья шагнула к Ефиму, торопливо припоминая, когда она скакала верхом последний раз. Ещё девчонкой, в ночном забавлялась… – На котору садиться-то велишь?

— На гнедую. – Ефим хлопнул по шее удивлённо всхрапнувшую кобылу. – Давай подсажу.

— Я сама!

— Будя ломаться, дура, время идёт! – повысил голос Ефим, и Устинья, сердито сопя, подошла к лошади. «Пусть только схватит не за то, охальник… так пяткой в нос и разуважу!» Но Ефим не подсадил – подкинул её на лошадь так ловко и быстро, что Устя не успела даже испугаться. Сам он взвился на чалого, словно отпущенная пружина, жеребец недовольно заржал, подбросил было задом, но Ефим рыкнул на него сквозь зубы, и чалый, разом присмирев, лёгкой рысцой понёс его вперёд, мимо мечущихся под ветром вётел. Кобыла рванулась следом, Устинья, ахнув, едва успела схватиться за густые пряди гривы, приникнуть к тёплой, мохнатой шее и наспех прочитать «Да воскреснет бог и расточатся врази его».

Ливень снова догнал их возле леса, дыша в затылок нарастающим шелестом, шёпотом, мягким шорохом капель, падающих в сухую землю. В небе гремело, извилистые вспышки вспарывали чёрные тучи над лесом, над невидимой рекой, взволнованно крича, носились потревоженные грозой птицы. «Ох, побьёт ржу, как бог свят, побьёт…» – в последний раз успела подумать Устинья, въезжая вслед за Ефимом в лес и едва успев наклонить голову: низкие, корявые ветви растопырились, казалось, прямо ей в лицо.

— Устька, где ты там есть? – послышалось из темноты впереди. – Не свалилась?

— Держусь покуда… Пойдут лошади-то?

— Пойдут, у меня не забалуешь! – уверенно отозвался Ефим. Вокруг застучало, зашелестело – дождь хлынул как из ведра, падая холодными струями на плечи. Но Устинья не чувствовала больше озноба, озабоченная лишь двумя мыслями: действительно ли пойдут сквозь лес лошади и – не свалиться бы. К тому же не хотелось стереть холку кобыле, и Устя старалась поменьше ёрзать на лошадиной спине. А Ефим, как нарочно, сердито прикрикнул на чалого впереди, и тот, стукнув копытами в землю, внезапно исчез из виду.