Книга Полынь – сухие слёзы, страница 138 – Анастасия Дробина

Впереди, возле леса, уже виднелась поросшая травой крыша шадринской избёнки, и Устя одна свернула к ней по узкой стёжке.

Войдя на пустой, заросший лебедой и крапивой двор, Устинья крикнула:

— Эй, есть кто живой? Апроська-а! Дунька-а!

Две девчушки в ветхих рубашонках выбежали из избы и кинулись к старшей сестре.

— Бабка с мамкой где?

— Мамка на покосе с бабами и заночует там, а баушка в лес убрела, тож, верно, не придёт! – взахлёб, сердито говорила Апроська. – Уж и боязно в избе-то сидеть, тёмно, да скребёт за печью-то…

— А вы не сидите! Вы бежите на луговину, покуда не смерклось вовсе, там под кустом бузинным у самого лесу… – голос Устиньи становился всё тише и таинственней, последние слова она и вовсе проговорила шёпотом на ухо сестрёнке, и бледное, худенькое личико Апроськи расплылось в улыбке. Старшая сестра не успела закончить – а девчушки уже сорвались с места, мелькнули лишь босые пятки да подолы рубашек. Устинья слабо, невесело усмехнулась и пошла на зады.

В огороде – всё зелено. Устинья окинула пристальным взглядом гряды лука, репы и брюквы, отметив, что сестрёнки постарались на славу: гряды были аккуратно выполоты и политы, а горох даже подвязан. Между грядками легли длинные рыжие полосы закатного света. Ступая по ним отяжелевшими от усталости ногами, Устинья прошла между грядами и села на траву под развесистыми кустами черёмухи. Черёмуха была покрыта мелкими иссиня-чёрными ягодками, но нижние ветки уже начисто были обобраны сестрёнками, и Устинья не стала даже искать. В желудке нудно сосало от голода – привычного, не утолённого ни разу за все восемнадцать лет жизни. Закрыв глаза, Устя прислонилась спиной к шершавому, нагретому солнцем стволу черёмухи, криво усмехнулась, вспомнив прошедший день. И поморщилась, как от боли, когда перед глазами встала круглая краюха ржаного хлеба. Того хлеба, который был почти в руках, почти совсем на языке… Всего-то и нужно было выйти из воды и сесть рядом с Ефимом. Может, он и не сделал бы ничего. Да и не успел бы… Схватить бы у него из рук ковригу – и опрометью в лес, ведь не догнал бы, нипочём не догнал… «Будет, рассоловилась… – зло оборвала собственные мечты Устинья. – Много чести – по лесу от него, как заяц, бегать… Паскуда. На краюшку взять захотел! Вот Таньке бы сказать…» Но про себя Устя знала, что, конечно, ничего она подружке не скажет, – зачем?.. Та часы считает, – лишь бы поскорей замуж, оказаться в богатой семье, наесться досыта… Расскажи ей, как её суженый в лесу голых девок хлебушком подманивает, – отмахнётся только. Устинья сердито поморщилась, вспомнив лицо Ефима – тёмное, с перерезавшей его неприятной усмешкой, со светлыми глазами… Вздохнула, грустно улыбнулась. Подумала про себя: «Дура ты, дура… Наказал тебя господь за безголовие! И что в нём, в Ефимке-то, хорошего, окромя дурного?.. А вот поди же ты…» Устинья мотнула головой, отгоняя ненужные мысли, успела подумать: «Парит… Гроза будет» – и провалилась в сон.

… – Устя! Устя! Да проснись ты за-ради господа, Устька!!!

— Что такое? Какого, я спрашиваю, лешего?.. – отяжелевшие веки не поднимались, голова казалась чугунной, и Устинья не сразу сообразила, где она находится и кто это так отчаянно трясёт её за плечо. С неимоверным трудом она разлепила глаза, села – и поняла, что заснула прямо в траве за огородом, что вокруг – темнота и что за плечо её трясёт, сердито повизгивая, сестрёнка.