Книга Полынь – сухие слёзы, страница 142 – Анастасия Дробина

— Ефим! Погодь, за ради бога! Не вижу я вас! И дороги не вижу! Стой, вражья сила, куда?! – испуганно вскричала Устя, обхватывая гнедую за шею, но та, не слушая всадницы, рванула по невидимой дороге следом за чалым. Колючие, мокрые ветви ельника захлестали по лицу, Устя зажмурилась и, понимая, что ни остановить кобылу, ни даже спрыгнуть на ходу уже не сможет, крепко прижалась к гриве.

Она не помнила, сколько времени они неслись так сквозь бьющие по лицу и плечам ветви, в темноте, под ледяным дождём, словно слившись воедино с лошадью, и Устинья не могла даже сказать наверняка – чудятся ли ей или слышатся в самом деле крики из темноты: «Держись, Устька! Держись, немного осталось!» А потом раздался такой удар грома, что тяжело содрогнулась земля вокруг. Лес осветился, как днём, синеватым, призрачным светом… И лошадь стала. Устинья медленно подняла голову с шеи кобылы и открыла глаза. Лес кончился: впереди смутно виделись просветы между еловыми стволами. Шуршал дождь.

Прямо перед Устей стоял чалый без седока, и девушка изумлённо вытаращилась на него.

— Живая? – Ефим вынырнул откуда-то сбоку, его осветило слабым всполохом, и Устя заметила, что он тоже мокрый с головы до ног, рубаха облепила плечи, а по лицу бегут капли.

— Слава богу. Холку-то гнедушке вашей не сбила я? Прокоп-то Матвеич нас не расцелует… – тяжело дыша, сказала Устя.

— Впотьмах не видать… Да нет, смотри ты, ладно вроде, – Ефим наугад ощупал спину лошади, одобрительно крякнул. – Ну, теперь уж лугом да пустошью – вот тебе и Рассохино. Едем, что ль? – и, не дожидаясь ответа, толкнул Устинью в плечо. – Ну, поехали.

Гроза ушла далеко за лес, и сумрачное небо понемногу светлело, когда Устинья и Ефим карьером влетели в Рассохино. Все обитатели села, видимо, уже ушли в поле, и сельская улица была пустынна: лишь несколько собак из-за заборов лениво гавкнули на пронёсшихся мимо всадников.

Нужный дом Устя нашла сразу: он притулился за церковью, и из него отчётливо доносились бабьи завывания. Услышав их, Устя на всём ходу спрыгнула с лошади и, упав, кубарем откатилась с дороги.

— Куда, дура, убьёшься?! – заорал на неё Ефим, но Устинья уже вскочила, подхватила свой узел и опрометью кинулась бежать к дому, откуда доносились крики.

Дверь в избу была распахнута настежь. Устинья с разбегу влетела в неё и остановилась. Светец не горел, просачивающиеся в крошечное окошко ранние лучи почти не давали света, и Устинье пришлось долго осматриваться, прежде чем она разглядела неубранную деревянную посуду на столе, грязный угол давно не беленой печи, опрокинутую кадку у дверей и забившихся по углам детей. У дальней тёмной стены что-то зашевелилось, утробный вой прекратился, и Устя увидела женщину, стоящую на коленях возле лавки. Та обернулась, на Устинью взглянули два воспалённых, мокрых от слёз, совершенно безумных глаза.

— Здравствуй, тётуш… – стараясь перевести дыхание, хрипло сказала Устя. – Я с Болотеева, Шадрихи внучка, она сама в отлучке… Твоя, что ль, девочка хворает-то?

— Вторы сутки криком кричит… – отозвался сорванный шёпот. – Спасу нет слушать… С животом что-то… Помоги, девонька, век в ножки кланяться буду… Ой, Богородица, вот опять, опять!.. Маня, Манюшка моя!..

Хриплый детский крик перебил её, и женщина сползла по лавке на пол и сжала голову сухими, костлявыми руками. Устинья быстро шагнула к лавке. Увидела серое, запрокинутое, искажённое болью лицо девочки, лежащей на спине. Рубашонка на ней была разорвана, открывая худую цыплячью грудь и безобразно вздутый живот. Коснувшись головы девочки, Устинья почувствовала, что она вся горит. Устя глубоко вздохнула, отвернулась, болезненно морщась. Под сердцем сжался холодный, безнадёжный комок. Женщина на полу не шевелилась. Голубоватый клин света, лежащий на полу, вдруг исчез: кто-то встал на пороге.