Онлайн книга «Прощаю – отпускаю»
|
Через полчаса, когда солнце уже завалилось за горы, он вышел к знакомой лиственнице и – рухнул навзничь в сырую от росы траву. «Слава богу… Верно иду, правильно… И быстро! Послезавтра к вечеру на заводе буду! Только бы бурятов черти не принесли…» Последним страшным усилием Ефим заставил себя скатиться под могучие корни дерева. Напоследок подумалось ещё, что надо бы сменить повязку, незачем манить зверьё. Но на это уже не хватило сил. Он проснулся от прикосновения чего-то мохнатого к ноге. И сразу, ещё не придя в себя, вскочил. Рука сама схватила лежавший рядом острый сук. Ничего не видя в кромешной темноте, Ефим ударил наугад – раз, другой, третий. Упал, стукнулся головой о торчащий из земли корень, выругался от боли. Рядом – шипение и тихое рычание, тень, метнувшаяся в сторону, – и тишина. Какое-то время Ефим ещё стоял на коленях, дико осматриваясь по сторонам и до боли сжимая в руке сук. Но вокруг было тихо. Напавший на него зверь больше не появлялся. «Кто ж это такой? – гадал Ефим, чувствуя, как бежит по спине холодный пот. – Медведь так не нападёт… Да и больше он, медведь-то. И разит от него по-другому… Волк бы просто так не убежал… Я ведь его, кажись, и не зацепил даже… Шипел как-то… Лисица, может? Так не нападает она… Чёрт знает что! И ведь не заснёшь теперь!» Спать в самом деле было опасно: неведомая зверюга могла вернуться. Осторожно присев на ворох палой хвои, каждый миг готовый защищаться, Ефим долго слушал ночную тишину. До него доносились невнятные шорохи, иногда – попискивание разбуженной птицы. Но ночной гость или затаился, или ушёл. Понемногу Ефим успокоился. До рассвета было недалеко, небо в просветах между ветвями уже начинало сереть. Смертельно хотелось есть. Ефим понадеялся, что завтра сможет отыскать саранку – единственное растение, которое он не боялся есть в тайге. «Этак и впрямь до места не дойдёшь, с голодухи посреди леса свалишься…» Но про себя Ефим знал: дойдёт, куда денется. Хуже-то после окажется… Уж на заводе. Ещё невесть что Антипка скажет… Ежели вовсе скажет. Молчал же до сих пор три месяца… Может и до самой смерти теперь ни слова брату не вымолвить. «Лучше б морду набил, ей-богу! И быстрей, и легче… А ведь, чёрт упёртый, ещё и побрезгует! Кабы за другое что, а тут – Устька! Всю жизнь до неё больной был… Три года в каторге, куча бабья вокруг, уж сто раз мог себе найти… Так ведь нет! Ни на одну не глядит, дурак! Так бобылём и живёт! Один свет в глазах – Устя Даниловна… За неё он не то что замолчать навек – убить может… И надо ж было вляпаться так!» – угрюмо размышлял Ефим, ощупывая саднящее плечо и поглядывая на небо. Повязка, которую он не сменил, ссохлась и теперь давила на рану твёрдой коркой. Парень попробовал было осторожно отодрать её, но плечо отозвалось такой болью, что пришлось оставить его в покое. Подумав, Ефим вспомнил, что неподалёку, по оврагу, должен бежать ручей. Наутро можно будет напиться вдоволь и отмочить повязку. Заодно поискать саранки и хоть как-то набить пузо. А сейчас лучше не думать ни о чём. А об Устьке – тем более. Только хуже делается, с тоской подумал он. Чего зря душу рвать?.. И – до самого рассвета вспоминал о том, как они с Устиньей играли свою свадьбу. Ночью, на болоте, в чужом лесу, в ста верстах от дома, не зная, что с ними будет завтра… И сам удивлялся тому, что помнит всё до капли: и как она обнимала его, и как прижималась всем телом, словно боясь чего-то, – горячая, ласковая… И сам он, ошалев вконец от этой лесной игоши, целовал её взахлёб, катал по сырой, засыпанной прелым листом земле. Три года уж тому, а словно вчера всё было. И Бог теперь знает – повторится ли… |