Книга Прощаю – отпускаю, страница 198 – Анастасия Дробина

Сначала он двигался довольно бодро, время от времени поглядывая на солнце, сползая по склонам оврагов, перебираясь через поваленные, заросшие мхом коряги и с чертыханием вылезая из скрытых молодой травой ям. Ефиму казалось, что идёт он правильно. Тайги вокруг он пока не узнавал, но заблудиться в лесу, пусть даже и сибирском, считал невозможным. «Не город небось… Вон, в той Москве и впрямь плутать неделями можно было. И солнце со звездой не помогли б. А народу, а шуму, а грохоту всякого! Не заблудишься, так с ума рехнёшься навовсе. А в лесу что… Днём – солнце светит, ночью «ковш» поднимется… По-всякому выберусь! Не впервой теляти по лесу плутати».

Гораздо больше его волновала нараставшая боль под ключицей. От долгой ходьбы рана разошлась, и на перевязи проступили пятна крови. Когда же каждый шаг начал отзываться острой болью во всём теле, Ефим понял, что надо хоть ненадолго остановиться. Он присел на поваленный мшистый ствол – и почти сразу понял, что сделал это зря. Тело немедленно налилось чугуном. Перед глазами, как вчера, заплясали пятна, и Ефим слегка испугался. Если уже в первый день такое – то как же дальше-то? Впервые он пожалел, что никогда не обращал внимания на Устиньины травки.

«Ведь как она ловко делала… Шмыгнёт по полянке туда-сюда, вырвет корешок… В ладонях разотрёт, сжевать даст – и, глядишь, через полчаса всё как рукой сымет! Что стоило посмотреть… Теперь вот дозарезу надо – а не вспомнить ничего. Да, может, тут такое и не растёт вовсе! Тайга – это тебе не ёлки болотеевские! Ох ты, чёрт, да что ж поделать-то? Что поделать… Идти! Как хочешь, идти! Коли ляжешь да помирать начнёшь – как раз зверьё явится! Кровищей, опять же, пахнет… Одной рукой волка не задушить!» Превозмогая боль, Ефим встал, огляделся. С досадой вспомнил, что где-то выронил нож. Здоровой рукой отодрал сук от поваленного ствола, одобрительно потрогал острый, как лезвие, отлом. И пошёл дальше, следя за тем, чтобы солнце за спиной светило точно в левое плечо.

День уже клонился к закату, когда Ефим вошёл в густой сосняк, растущий по обоим склонам длинного оврага. Он страшно устал, повязка вся набрякла кровью. Однако места вокруг были по-прежнему незнакомыми. «Сторона-то по солнцу нужная… А ну как вправо аль влево забрал? Так мимо завода и прошагаешь до самого Зерентуя…» Ефим осмотрелся. Выбрал огромную старую сосну с низко растущими ветвями и начал взбираться по сучьям, как по лестнице, – морщась от боли и стараясь не думать о том, что будет, ежели он с этой сосны, к примеру, навернётся.

Умудрился не упасть. До смерти напугал по дороге семейство белок, чудом не потревожил пчелиный рой в дупле, согнал с гнезда возмущённо цокающую сойку. И добрался чуть не до самого верха, откуда кроны елей и кедров казались зелёным морем, разлившимся на многие вёрсты вокруг. Устроившись в развилке и помотав головой, чтобы отогнать пляшущие пятна в глазах, Ефим осмотрелся. И – почти сразу же увидел в полуверсте знакомую обгорелую верхушку лиственницы, возле которой они с Берёзой ночевали в последний раз. «Она иль нет?! Это что же – я один быстрей, чем с атаманом, добрался? В один день вместо двух?!» Посоображав, Ефим убедился, что так оно и есть. Полдня у них с Берёзой ушло на отсиживание в овраге возле избёнки, и полночи – на выжидание возле дома Трифона. «Я-то ничего не ждал, не прятался! Шёл себе да шёл! Ой, Бог дураков-то любит!» Ефим скатился с дерева, от радости не чувствуя даже боли.