Онлайн книга «Прощаю – отпускаю»
|
Договорить Жанетка не успела: мимо пронёсся короткий ураган, и утробно рычащая Катька залепила счастливой любовнице кулаком в переносье. Поднялся вой, визг, крики. Катька с Жанеткой, сцепившись, покатились по полу. Когда через минуту в барак вбежали солдаты, цыганка уже сидела верхом на поверженной противнице и, зверски оскалившись, молотила её кулаками. Женщин растащили. Катька отделалась синяком и вырванным клоком волос. Жанетка же была вся в крови и лишилась двух зубов. Катьку уволокли в «секретку», и в женский острог цыганка вернулась лишь четыре дня спустя. Устиньи ещё не было: она задерживалась в лазарете. Войдя, Катька первым делом нашла глазами Жанетку и сквозь зубы холодно предупредила: — Ещё хоть раз, изумрудная моя, язык свой змеячий при Устьке распустишь – убью! Не шутя говорю, пусть люди слышат. Ножом до сердца достану враз. Мне не впервой. — Да что тебе опосля этого будет-то, родная? – подбоченилась Жанетка, оскаливаясь чёрной дыркой на месте передних зубов. Катька в ответ улыбнулась так, что каторжанкам сделалось нехорошо. — Худо будет. Да только ты-то этого, ласковая моя, не увидишь! Вовсе ничего уже не увидишь, кроме крышки гробовой да червей могильных. – Она подошла вплотную к Жанетке всё с той же недоброй улыбкой на лице, и та невольно отшатнулась. – Я, девочка, сказала, а ты меня услышала. И люди вокруг слышали. Подолом тряси сколь хошь, за это не тебя бить надо… Но упаси тебя Христос хоть слово Устьке сказать! Порешу. — Дура бешеная… – процедила Жанетка, но было видно, что она испугалась. В мёртвой тишине Катька переоделась, бухнула кулаком в дверь, призывая своего конвоира, и отправилась на работу в лазарет. — Дура ты, и боле ничего, – грустно сказала Устинья, увидев подругу. – Ну зачем, Катька? Только зря столько дён на цепи промучилась. И мне тут без тебя тяжко было. И Михайла Николаич сердился… Что толку? Разве ж у этой Жанетки совесть есть? Разве же у Ефима стыд когда был? Только и… Она не договорила. Тяжело осела на лавку, замотала головой, давя рыдания. Катька живо подсела к ней, обняла, крепко прижала к себе: — Вот так, всё легче будет… Ты плачь, миленькая, как не плакать по жизни такой… Что ж ты, всамделе, сама-то молчала, а? Я ведь не сразу вмешалась! Поначалу ждала, что ты эту лахудру городскую за косу схватишь. Ты ведь её сильнее вдесятеро! Сама же мне сказывала, что в деревне мужика пьяного шутя заломать могла! Эта курвища только наглостью берёт, а в доброй драке гроша ломаного не стоит! Чего ж ты молчала, как нипричёмошная? — Много чести будет – косы ей рвать… – сквозь слёзы прошептала Устя. – Да и, видать, права она. Сама я дура. Говорил Ефим – уходи с лазарету, а я… — Чего-о?! – загремела, вскочив на ноги, Катька. – Защищаешь его ещё?! О-о-о, да это не вы дуры, а я! Не того побила! С Ефима твоего начинать надо было, вот что! — Воевал телятя с мишкой… – хмыкнула сквозь слёзы Устя. – И пошто Ефима ругаешь, когда у тебя свой такой же? — Мой – цыган, ему можно! – преспокойно заявила Катька. – А вашим – нельзя! Вот как будешь-то теперь? Жена ведь ты ему! — Была жена, да вся, видать, вышла. – Устинья с силой вытерла слёзы. — Да поди хоть крик подыми! Неужто с рук спустишь?! — Не хочу на людях срамиться, – отрезала Устя. – Да и не возьмёшь его криком никаким. Тем боле – бабьим. – Она снова тихо заплакала. – Катька, миленькая, да ведь он всю жизнь таким был… Делал что хотел… Тятька об него и вожжи и кнуты мочалил, всё в разум вгонял, а толку нет! Вгонять-то не во что! В голове пусто! Встряхнётся – и за старое… И с чего я взяла, что переменится? Всё тот же Ефим Прокопьич… Пусть его. Другим не будет. |