Книга Горюч камень Алатырь, страница 76 – Анастасия Дробина

— Пан начальник не запрещает своей дочери переписываться с сестрою польского повстанца? – наконец, медленно, словно с трудом выговаривая каждое слово, спросил он. – Насколько я помню, панне Ванде сейчас всего семнадцать, и…

— Панна Ванда уже полгода как пани Кабрыньская. Она вышла замуж сразу же после института, – напомнил Иверзнев. – Эта фамилия не содержит в себе ничего неблагонадёжного и не настораживает господина Тимаева. Девушки весьма живо переписываются, и благодаря Наташе… Наталье Владимировне, хотел я сказать… я немного осведомлён о событиях в Польше.

— Нельзя ли мне познакомиться с панной Натальей? – перебил Стрежинский. И тут же нахмурился. – Впрочем, это, верно, немыслимо… Вряд ли либерализм пана начальника простирается до таких границ.

— Господин Тимаев вовсе не либерален, поверьте, – вздохнул Иверзнев. – Боюсь, что, напротив: ярый слуга царя и отечества в худшем понимании этого принципа… Но его служебное рвение направлено больше на каторжан, нежели на врагов Империи. Боюсь, как бы до всамделишного бунта здешних жиганов не довёл… Впрочем, вам это неинтересно, простите. Но в отношении ссыльных дворян он весьма мягок и даже приглашает их на свои вечера.

— Но… как же такое возможно? – недоверчиво спросил Стрежинский. – Я считаюсь врагом империи, заговорщиком… Ещё три месяца назад я носил кандалы на Акатуе!

— Полагаю, что здесь, в Сибири, возможно многое из того, что не мыслится в России, – усмехнулся Михаил. – Судите сами: до Иркутска – четыреста вёрст. Вокруг – каторжные поселения, захолустье, никакого общества. Молодых людей мало, вернее – их вовсе нет. На вечерах обычно присутствует с десяток девиц из здешних порядочных семей… ну и мы с Васильем Петровичем! Так Лазарев ещё и женат, следовательно – для дела не пригоден! А я… Меня, признаться, прочно записали в женихи Натальи Владимировны, и посему, сами понимаете…

— Так вы – жених панны Натальи? – поднял брови Стрежинский. – Это очень удобно…

— Ничуть не удобно, и нисколько не жених, – сухо оборвал поляка Иверзнев. – Мы с нею добрые товарищи – и только. Но здешние дамы… Сплетни у них, к несчастью, единственное развлечение… Итак – вы готовы явиться на вечер к начальнику завода, если я выхлопочу вам и вашим товарищам приглашение? Со своей стороны я обещаю поговорить с мадемуазель Тимаевой. А позже, возможно, подумаем и о вашем побеге в Польшу… Стрежинский, вы слышите меня?

Поляк, который сидел сгорбившись и уткнувшись лбом в кулаки, казалось, в самом деле не видел и не слышал ничего вокруг. Но при последних словах Михаила он резко поднял голову и повернулся.

— Благодарю вас, – сдавленно произнёс Стрежинский, и Михаил с изумлением заметил, как влажно блеснули глаза поляка. – Благодарю… Я не смел и надеяться на такой подарок судьбы. Мы с друзьями были на краю, на самой бездне… Я не хотел вам говорить, было стыдно жаловаться, но… неделю назад мы вынимали Збышека из петли! К счастью, успели вовремя… Збышек – самый молодой из нас и тяжелее всего переносит… не каторгу, не рудники, нет! А то, что мы оторваны от общего дела, от нашей Польши, от борьбы! Думаю, вы меня поймёте, как никто.

— Я постараюсь сделать всё, что в моих силах, – заверил Иверзнев, стараясь не показать, как сильно он взволнован этой прерывистой речью. – И как только что-то удастся сделать – извещу вас. Поверьте, отчаиваться не должно никогда!