Книга Горюч камень Алатырь, страница 75 – Анастасия Дробина

Михаил умолк на полуслове, заметив, что его речь произвела на Стрежинского тяжелейшее впечатление. Лицо поляка потемнело, странно ожесточилось, сделавшись похожим на вырезанную из жести маску. Его задрожавшая рука с такой силой сжала сточенный карандаш Иверзнева, что тот, жалобно хрустнув, сломался.

— О, дьявол… Пршепрашам^[3]…

— Но, я уверен, что безнадёжных положений не бывает! – потрясённый неприкрытым отчаянием всегда сдержанного поляка, торопливо сказал Иверзнев. – Ведь очень удачно сложилось, что вас с Акатуя перевели сюда! Видите, даже кандалы сняли! Глядишь, дальше…

— Иверзнев! – внезапно перебил его Стрежинский, и светлые, холодные глаза уткнулись в лицо Михаила. – Я чувствую, что могу совершить ошибку, доверяясь вам… но более обратиться мне не к кому. Может быть, я пожалею о сказанном… но терять мне, в любом случае, нечего! У вас ведь есть знакомые в Польше. Вы знаете, что происходит там сейчас? К нам в рудники не доходило даже слухов! Мы ждали, что восстание неминуемо, что со дня на день… И никто не мог сказать нам ни слова! Вокруг одни москали: и каторжники, и солдаты… И даже здесь никто нечего не знает! Наши родные в Варшаве под строгим надзором, им запрещена переписка с нами! Нам не у кого узнать, не у кого спросить… иначе бы я ни за какие блага не обратился к вам!

— Мне известно только то же, что и всем, – сдержанней, чем хотелось бы ему самому, отозвался Иверзнев. – В Польше весьма неспокойно, то и дело что-то незначащее вспыхивает… Когда же грянет значащее – никому не известно. Но ожидать можно, как вы и сказали, со дня на день.

Стрежинский закрыл глаза. Он выглядел спокойным, но Михаил видел: поляк держится из последних сил.

— Я должен быть там. Я обязан быть там! Любою ценой! – сдавленно выговорил он. – Я и мои товарищи! И так сколько лет истрачено впустую! Так глупо, так бездарно попасть в руки полиции… Если бы нас не взяли тогда в Петербурге – восстание бы уже грянуло! И Польша, моя Польша была бы вольна!

— Стрежинский, я уверен, что выход есть, – осторожно заговорил Иверзнв. – Сядьте, прошу вас… успокойтесь. Если вы намерены вернуться к борьбе, вам понадобится и крепкое здоровье, и стальные нервы. Выход есть, и я смогу узнать для вас последние новости из Польши.

— Право, не смею поверить! – хрипло вырвалось у поляка. – Как же? Осмелюсь спросить – это тот же человек, что сумел переслать наши письма?

— Да, он. Вернее, она, – Иверзнев снова умолк. Поляк смотрел на него пристально, жадно, почти с мольбой. – Стрежинский, я должен предупредить, что ради вас будут рисковать совсем юные женщины, и вы, несомненно, понимаете…

— Кто они? – отрывисто спросил Стрежинский.

— Это Наталья Владимировна Тимаева. Дочь начальника завода. И её лучшая подруга пани Ванда Кабрыньская, в девичестве – Сливицкая.

— Сливицкая? – живо переспросил Стрежинский. – Ванда Сливицкая? Сестра подпоручика Петра Сливицкого, не так ли?

— Да, это она, – Михаил помолчал, и сердце его сжалось. Ему смертельно не хотелось говорить то, что он должен был сказать. – Пётр Сливицкий вместе со своими друзьями Арнгольдтом и Ростковским был расстрелян этим летом в Варшаве. Во рву Новогеоргиевской крепости. За польскую пропаганду в войсках.

Наступило тягостное молчание. Стрежинский сидел с окаменевшим лицом, и лишь на виске дрожала, билась вздувшаяся жила.