Книга Горюч камень Алатырь, страница 69 – Анастасия Дробина

Старик молчал, всё ещё посмеиваясь и глядя на то, как Петька зажимает в ладони камешки, а Танюшка по одному отгибает его пальцы и смеётся, вытаскивая один за другим свои блестящие игрушки. Ефим молча ждал, в душе уже начиная закипать. «Скалится, старый чёрт… Знамо дело, не у него на глазах его дети в лесу околеют! Так бы и дал по башке…»

Вслух же он сказал:

— Так что скажешь, Трофим Акинфич? Помирать нам, аль ещё пожить можно?

— Говоришь, на Шарташ торопились?

— Туда. К человеку там слово есть верное. Обещались бумаги сделать.

— Не к Ферапонтычу ли?

Ефим промолчал, скрывая удивление. Чуть погодя сказал:

— Может, дозволишь в твоём балагане до весны нам дожить? Опосля мы тебе отработаем. Я на любое дело соглашусь, и бабы мои работать могут.

— Ни к чему мне, – отказался дед Трофим. – У меня же, парень, шесть сынов взрослых, да бабы ихние. Со стороны батраков не берём.

Ефим растерянно умолк. А дед Трофим вдруг протянул огромную ладонь и попросил у Петьки:

— Не дашь ли, малец, твои бирюльки поглядеть? Не бойсь, ненадолго. Не успеет твоя девонька и зареветь.

Удивлённый Петька протянул старику горсть камешков. Настороженно предупредил:

— Ты, дедка, осторожно: очень уж тяжёлые они.

— Знаю, – спокойно отозвался тот. Взвесив на ладони камешки, не спеша повернулся к Ефиму:

— Вы, парень, где этого добра насобирали?

Ошеломлённый Ефим взглянул на Петьку. Тот растерянно захлопал глазами:

— На берегу нагрёб… Когда нас из воды возле Алтан-горы выволокло. Там их много валялось, да я мало взял. Тяжёлые, вишь, сильно. А Танюшке нравятся!

— Таковы камешки всякому понравятся, – невозмутимо подтвердил дед Трофим. – Самородковое золото это, парень. Цену-то ему знаете?

В избушке воцарилась мёртвая тишина. На лице Устиньи остались, казалось, одни серые, широко распахнутые глаза. Петька схватился за щёки. Ефим мгновение сидел неподвижно. Затем, медленно начал подниматься. Одной рукой прихватывая ружьё, а другую протягивая к старику, тихо, почти ласково сказал:

— Верни от греха, Акинфич. И не дай бог твой Гришка сейчас хоть шевельнётся!

— Григорий, сиди, – спокойно приказал старик и с усмешкой высыпал на ладонь Ефиму самородки. Два из них, величиной с ноготь взрослого мужчины, стукнув, упали на пол, но никто не наклонился за ними. – Забирай. Мне чужого не надобно. Что ж ты, валенок, – на заводе, говоришь, у наиглавного мастера подручным был, а самородки за бросовый камень принял?

— А ты себя охотником обозначил, а золотишко с одного взгляда признал, – в тон ему ответил Ефим, не выпуская из рук ружья. Поглядев на него, дед Трофим поморщился:

— Да положи ты его… Всё едино палить нечем.

— Отчего ж это нечем? – ощетинился Ефим.

— Оттого, что у тебя и порох, и патроны вымокли, когда вас из воды на камни несло. И теперь ты меня пустой дурой стращаешь. Верно ведь?

— Дед! Я ведь и кулаком уложу, ежели чего! – лопнуло терпение у Ефима. – Ты не верти, ты говори – чего тебе надо от нас? Коли хочешь золотишко прибрать, а нас властям сдать – так попробуй скрути меня сперва! Я ведь живым не дамся, и бабы мои тоже! Каторжанки, небось, не барышни!

Дед Трофим зевнул, аккуратно прикрыв рот ладонью и повергнув Ефима в окончательное смятение. Перекрестил рот, поскрёб пятернёй свалявшиеся сивые волосы.