Книга Жёны Шанго, страница 79 – Анастасия Дробина, Дэн Бенимана

— Ларойе, ларойе, Эшу, аго…

И он, конечно же, пришёл. Открыв глаза, Эва увидела своего брата на берегу моря, самозабвенно пляшущего в лунном луче. Сегодня Эшу спустился на макумбу не воином, а ребёнком. Его чёрно-красная накидка весело развевалась в золотистом свете, а руки и ноги выделывали немыслимые коленца. Эшу смеялся, открыв большой, как у лягушки, рот, и его белые зубы сверкали под луной. От этого весёлого, беззаботного смеха, казалось, вот-вот закружатся пальмы и запляшут прибрежные волны, забрызгивая пеной песок. В чёрной баиянской ночи горели звёзды – и в их свете на макумбу спускались ориша.

Вот Эшу отпрыгнул в сторону, давая дорогу Обалуайе – хмурому божеству на кривых ногах, укутанному в пучки соломы. Вот за Обалуайе пришёл полный достоинства Осаин в своём зелёном плаще – и воздух наполнился сырым запахом леса. Ориша закружились в ритуальном танце, сходясь и кланяясь в волнах барабанного ритма, и воздух, густея, всё больше наполнялся пряным духом трав. Угли огня уже раскалились добела, и чёрная жидкость кипела в глиняной чаше Осаина. Эшу, хохоча, носился вокруг снадобья, становился на голову, ходил колесом, и Обалуайе сердито ворчал на него, замахиваясь своей метёлочкой из перьев. Ни он, ни Осаин даже не смотрели в сторону неподвижно лежащего тела в тени пальм.

Жидкость в глиняном котле загустела так, что уже не могла булькать. Голоса барабанов изменились, зазвучали призывно, тревожно. Лунный луч заколебался, из него ушла тёплая желтизна: теперь свет был серебристым, холодным. И из этого ледяного сияния соткалась высокая женская фигура в бело-лиловом одеянии.

Нана Буруку шла по лунным пятнам спокойно и уверенно. Её лицо было скрыто бисерной вуалью, лиловый тюрбан прятал волосы. Обалуайе и Осаин, сдержанно поклонившись ей, отошли в сторону, и Эва поняла, что осталась одна. И шагнула в лунный луч.

— Ты не убьёшь моего брата, Нана Буруку.

Мать засмеялась. Коротко, презрительно. И даже не замедлила шага. Она прошла мимо Эвы, не повернув величаво поднятой головы, шагнула прямо к костру – и в полном отчаянии Эва поняла, что через мгновение огонь погаснет. Холод, лютый холод окатил её с головы до ног. Коченея, из последних сил Эва позвала:

— Огун, йе…

И чуть не оглохла от яростного рокота атабаке. Огун вырос на кромке волн, заслонив собой луну – огромный, как скала. От его хохота поднялись волны на море, закачались пальмы. Синий свет бился в глазах ориша, луна окатывала могучие мускулы, разбивалась о грудь, похожую на каменную плиту. Два ножа были в руках Огуна, два сияющих луча.

Белая фигура Нана застыла. Некоторое время ориша стояли не двигаясь, и лишь сошедшие с ума барабаны наполняли воздух тяжёлыми ритмами. А затем Нана кинулась к огню. Она была быстра, и на миг Эве показалось, что глиняная чаша с жизнью её брата уже летит на песок… – но ножи Огуна один за другим воткнулись в песок под ногами Нана. Она зашипела, отпрянув. Её вуаль упала на землю, и Эва увидела жестокую маску цвета сожжённой глины с двумя чёрными безднами глаз.

— Прочь! – загремел Огун, поднимая руки, – и барабаны взорвались неистовым грохотом. Вторя им, вздыбились океанские волны, закружились звёзды, заплясала безумно кривящаяся луна, – и Нана исчезла. Там, где она стояла, остались лишь вошедшие в песок по рукоятки ножи Огуна. К ним подошли Осаин и Обалуайе. Выдернув оба ножа из земли, они с поклоном подали их Огуну. Тот с достоинством принял своё оружие. И, медленно ступая, сотрясая своими шагами землю, прошёл мимо огня к застывшему телу.