Книга Жёны Шанго, страница 112 – Анастасия Дробина, Дэн Бенимана

— Будь ты проклят… – прошептал он, сдёргивая со стены ружьё. – Будь ты проклят, Жу… Я знал, что ты вернёшься!

Чья-то рука крепко схватила оружие за ствол. Луис резко повернулся, готовый выстрелить в любого, – и увидел старую Долорес.

— Не губите себя, сеньор, – спокойно, словно не было никакого столпотворения вокруг, сказала она. – Вы же понимаете, что они убьют вас. Их слишком много, и их святые с ними.

Долорес была трижды права, и Луис опустил ружьё. Почти спокойно подумал о том, что его убьют в любом случае. Хозяева не оставались в живых, если рабы вырывались на свободу. Луис видел изуродованные трупы владельцев факторий, их обесчещенных и убитых дочерей, залитые кровью полы господских домов. И сейчас ему стоило лишь молиться о том, чтобы умереть без мучений.

— Долорес, – голос Луиса звучал твёрдо, когда он обратился к старой служанке. – Долорес, неужели ты тоже уйдёшь с ними?

— Господь с вами, сеньор мой, – негромко сказала негритянка, глядя на него тёмными, холодными глазами. – Куда от вас может уйти ваша старая Долорес? Я здесь. И всегда буду здесь. И не стоит вам смотреть на эти наши игры. Спите, сеньор.

Шершавая ладонь коснулась век Луиса. И он уснул мгновенно – не успев ни удивиться, ни испугаться.

А Долорес подняла руки к голове. Сняла свой тюрбан. Перекрученная тряпка упала на грязный пол. Старая негритянка не спеша спустилась по ступенькам крыльца. Окинула взглядом двор. И властно позвала:

— Ошун!

— Я слушаю тебя, Нана Буруку, – отозвалась та, вызывающе задрав подбородок и положив ладони на бёдра.

— Ошун, ты просто дура. Зачем ты вмешалась в мои дела?

— Меня позвала моя дочь! – надменным жестом Ошун указала на обнимающую её колени Алайя. – Моя дочь, которая ни разу не нарушила моих желаний. Как могла я отказать ей? Как могла я не защитить её? Она воззвала ко мне, её молитва пронзила владения эгунов, и я услышала её. Это ты вмешалась в мои дела, Нана Буруку! И, должна сказать, мне многим пришлось пожертвовать, чтобы…

— Глупая девчонка, – брезгливо процедила Нана, оглядывая спутников Ошун – Шанго и Эшу, которые стояли поодаль, окружённые воинами и рабами, по очереди принимавшими благословения ориша. – Ты знать не знаешь, что такое жертвовать! И даже представить себе не можешь, во что вмешалась! Но, поскольку мои слова для тебя ничего не значат…

— Разумеется!

— …то придётся тебе послушать кого-то другого. Огун, йе!

Нана Буруку воззвала негромко, не повысив голоса – но на заполненном людьми дворе наступила мёртвая тишина. Старик Наго медленно опустился на колени, прижав обе руки ко лбу. То же самое сделал Мбасу. Следом за ними, не сговариваясь, опустились в грязь и бывшие рабы, и воины. И по толпе пронёсся единый вздох, когда за спиной у Нана Буруку возник Огун – огромный, чёрный, в тёмно-синем одеянии, с двумя боевыми ножами в руках. Его некрасивое, иссечённое шрамами лицо было бесстрастным. Он не улыбнулся и лишь чуть заметно наклонил голову, когда толпа людей нестройным хором приветствовала его.

— Что ты здесь делаешь? – Гневный голос Шанго прозвучал над фазендой, как удар грома. – Что ты делаешь там, где пляшу я?

— Я хожу там, где считаю нужным, – сдержанно сказал Огун, не повернувшись в сторону брата. Подойдя, он встал рядом с Нана Буруку и обратился к Ошун, – Дорогая, это была страшная глупость.