Книга В поисках любви, страница 89 – Нэнси Митфорд

— Я вас не понимаю.

— Вы ведь католик, не так ли?

— А как вы думали? Конечно. Неужели я похож на кальвиниста?

— Но тогда получается, что вы живете в смертном грехе. Представляю, что слышит от вас священник на исповеди.

— On ne précise pas^[128], – беспечно сказал Фабрис. – И в любом случае эти маленькие плотские грешки совершенно не имеют значения.

Линде хотелось бы думать, что она в жизни Фабриса нечто большее, чем мелкий плотский грешок, но она уже привыкла то и дело упираться в закрытые двери в их отношениях, научилась принимать это философски и была благодарна судьбе хотя бы за тот кусочек счастья, который ей достался.

— В Англии, – сказала она, – католики постоянно заняты тем, что отрекаются от других людей из-за своей приверженности к католицизму и причиняют себе этим немало вреда. Об этом у нас написано много книг, если вы не знали.

— Les Anglais sont des insensés, je l’ai toujours dit^[129]. Создается впечатление, что вам самой хочется, чтобы вас покинули. Что изменилось с субботы? Надеюсь, вас не утомила работа для фронта?

— Нет, нет, Фабрис. Я спросила просто так.

— Но вы выглядите очень грустной, ma chérie^[130], что с вами?

— Вспомнила Рождество у нас дома и захотела плакать.

— Если обстоятельства сложатся так, как я предполагал, и мне придется отправить вас обратно в Англию, вы поедете домой, к отцу?

— О нет, – сказала Линда, – этого не будет, ведь все английские газеты пишут, что наша экономическая блокада уничтожит Германию.

— Le blocus, – нетерпеливо возразил ей Фабрис, – quelle blague! Je vais vous dire, madame, ils ne se fi chent pas mal de votre blocus^[131]. Так куда же вы поедете?

— К себе в Челси и буду ждать там вас.

— Могут потребоваться месяцы, а может, и годы.

— Я буду ждать все равно.

Оголенные верхушки деревьев начали оживать и наливаться, приобретая розоватый оттенок, который постепенно сменялся золотисто-зеленым. Линда всегда любила весну и присущие ей внезапные перепады температуры, эти качели то в лето, то обратно в зиму, а теперь небо уже часто становилось голубым, и выдавались дни, когда она могла снова открывать окна и обнаженной лежать на набирающем заметную силу солнце. В этом году, находясь в прекрасном Париже и под влиянием своего глубокого чувства, она особенно остро ощущала на себе действие наступающей весны, но в воздухе начинало веять чем-то странным, совсем иным, чем перед Рождеством. Город потерял покой, он полнился слухами. В голове у Линды назойливо крутилось выражение fin de siècle^[132]. Ей виделась явная аналогия между тем душевным состоянием, которое оно обозначает, и тем, что превалирует сейчас, только теперь оно было больше похоже на fin de vie^[133]. Казалось, будто все вокруг нее и она сама доживают последние дни своей жизни, но это странное ощущение не вызывало у нее тревоги, ею овладел безмятежный и радостный фатализм. Часы ожидания Фабриса она коротала, лежа на солнце или играя со щенком. Начала даже, по совету Фабриса, заказывать новые платья для лета. Похоже, он считал приобретение нарядов одной из основных обязанностей женщины, подлежащей неукоснительному исполнению, невзирая на войны, революции, болезни и прочие невзгоды, и вмененной ей до гробовой доски. Кто-то великий сказал: «Что бы ни случилось, поля должны быть возделаны, скот ухожен, жизнь должна продолжаться». Горожанин до мозга костей, Фабрис наблюдал медленное чередование времен года, любуясь весенними tailleurs^[134], летними imprimés^[135], осенними ensembles^[136] и зимними мехами его любовницы.