Книга Любовь в холодном климате, страница 81 – Нэнси Митфорд

— Но Браунинг был таким здоровым, – возразил Дэви. – Упор в книге делался на болезнь.

Лакей обнес гостей шампанским. Мы с тетей Сэди погрузились, как это почему-то бывало с каждым в Хэмптоне, в изучение журналов «Татлер», «Скетч» и «Байстендер», но Полли не было так долго, что я даже добралась до журнала «Сельская жизнь», и только тогда она появилась. Счастливо погруженная в мир баронетов, их жен и детей, собак, твидовых костюмов и домов или просто огромных лиц, волн волос на лбу, прихваченных бриллиантовой заколкой, я все-таки чувствовала, что атмосфера в Длинной галерее, как и в часовне, неловка и сумрачна. Когда появился Малыш, я увидела, как он озадаченно посмотрел на экран для камина с безобразной дырой, а затем, поняв, что с ним произошло, повернулся к комнате спиной и стал смотреть в окно. Никто с ним не разговаривал. Лорд Монтдор и Дэви, исчерпав тему антологии, потягивали шампанское в молчании.

Наконец вошла Полли в прошлогодней норковой шубке и крохотной коричневой шляпке. Хотя облако тюля исчезло, ее по-прежнему окутывало облако радости. Она была совершенно раскованна, обняла отца, поцеловала всех нас, включая Дэви, взяла Малыша под руку и повела к входной двери. Мы последовали за ними. Слуги, с грустным видом, а более пожилые – шмыгая носами, собрались в холле, она попрощалась с ними, причем самая младшая горничная с некоторой нерешительностью обсыпала ее рисом, потом Полли села в большой «даймлер», за ней очень робко последовал Малыш, и они уехали.

Мы вежливо попрощались с лордом Монтдором и последовали их примеру. Когда мы ехали по подъездной аллее, я оглянулась. Лакеи уже закрыли парадную дверь, и мне показалось, что прекрасный Хэмптон, застывший между бледной весенней зеленью лужайки и бледной весенней голубизной неба, лежит заброшенный, пустой и печальный. Юность покинула его, и отныне ему предстояло быть домом двух одиноких стариков.

И вот началась моя настоящая жизнь замужней женщины, а именно жизнь с мужем в нашем собственном доме. Во время очередной поездки в Оксфорд мне показалось, что случилось чудо. Все стены в доме были оклеены обоями, причем теми самыми, которые я выбрала, и смотревшимися еще лучше, чем я надеялась. Исчез запах дешевых сигарет, цемента, перепарившегося чая и сухой гнили, и на его место явился божественный запах свежей краски и чистоты. Все половицы были гладкими и прочными, а окна такими чистыми, что, казалось, не имели стекол. День был чудесный, пришла весна, и мой дом был готов. Я чувствовала себя невыразимо счастливой. В довершение этого счастья заходила жена профессора, ее визитная карточка и две карточки ее мужа были аккуратно положены на каминную полку рабочими: «Профессор и миссис Козенс, Бэнбери-роуд, 209». Теперь я наконец-то стала настоящей взрослой замужней дамой, которой люди наносят визиты. Это было очень волнующе.

В то время у меня в голове сложилась романтическая, но очень определенная картина моей предстоящей жизни в Оксфорде. Я воображала что-то вроде «Литтл Гиддинг»^[57] – сообщество восхитительных, деятельных, культурных людей, объединенных интеллектуальными вкусами и преданными стараниями в интересах юношества, вверенного их попечению. Я предполагала, что жены других донов будут красивыми, спокойными женщинами, сведущими во всех женских искусствах, кроме кокетства, несколько утомленными усилиями придать своим домам совершенство, одновременно взращивающими потомство – много умных детей – и идущими в ногу с такими современными явлениями, как, например, Кафка, но никогда не бывающими слишком усталыми или занятыми для долгих, серьезных дискуссий по важным предметам, интеллектуальным или практическим. Мне грезилось, как я, полная счастья, прихожу с визитами в дома этих очаровательных созданий, старые дома, из окон которых открывается вид на какое-нибудь творение архитектуры, подобно тому, как из моего окна открывался вид на колледж Крайст-черч, и они делятся со мной всеми подробностями своей жизни, тогда как вечера мы проводим, слушая серьезные ученые беседы мужей. Короче говоря, я видела их племенем божественных новых родственников, эдаких более зрелых, более интеллектуальных Рэдлеттов. И вот об этой-то счастливой близости, похоже, возвещали визитные карточки профессора и миссис Козенс. На долю мгновения тот факт, что они живут на Бэнбери-роуд, разжег искру отрезвления, но потом мне пришло в голову, что, конечно, умные Козенсы, должно быть, нашли в этом малообещающем районе какой-то старый домик, каприз знатного человека, единственное напоминание о давно исчезнувших площадках для развлечений^[58], и решили примириться с Бэнбери-роуд ради его порталов и карнизов, потолочных деталей в стиле рококо, и великолепных пропорций комнат.