Книга Любовь в холодном климате, страница 83 – Нэнси Митфорд

Моим первым опытом в оксфордском обществе в качестве жены младшего дона стал званый обед, устроенный в мою честь Козенсами. Профессор пасторского богословия Уэйнфлитского колледжа был преподавателем того же предмета, который преподавал и Альфред, и был, таким образом, важен в нашей жизни, оказывая влияние на карьеру моего мужа. Я поняла это и без комментариев Альфреда. Так или иначе, я, конечно, изо всех сил старалась, чтобы мое первое появление в оксфордском обществе прошло успешно, хотела выглядеть хорошо, произвести доброе впечатление и послужить к чести своего мужа. Моя мать подарила мне вечернее платье от Мейнбохера, которое казалось специально созданным для такого случая. Белая плиссированная шифоновая юбка и черный топ из шелкового джерси с высоким воротом и длинными рукавами, перетянутый широким черным лакированным поясом. Надев платье с единственным моим ювелирным украшением – бриллиантовой брошью, присланной мне отцом, я посчитала, что выгляжу не только элегантно, но и приличествующим случаю образом. Мой отец, кстати, остался глух к предложению леди Монтдор купить мне дом и объявил себя слишком разоренным даже для того, чтобы увеличить мое содержание в связи с замужеством. Однако он прислал чек и это чудесное украшение.

Дом Козенсов не был причудой вельможи. Он относился к самому худшему разряду домов, характерных для унылой Бэнбери-роуд. Дверь нам открыла профурсетка. Я никогда прежде не видела профурсеток, но без труда узнала этот тип, едва взглянув на нее. В холле нам с Альбертом и прислугой преградила путь большая коляска. Однако мы кое-как выбрались, сняли пальто, а затем профурсетка открыла какую-то дверь и втолкнула нас, без объявления наших имен, в ужасную гостиную Козенсов. Все это – под аккомпанемент визгливого лая четырех бордер-терьеров.

Я сразу же поняла, что мое платье здесь не к месту. Норма сказала мне впоследствии, указывая на многие страшные оплошности, которые я предположительно допустила в ходе этого вечера, что от меня, как от невесты, ожидалось, что я надену на наш первый званый обед свое свадебное платье. Но, даже оставляя в стороне этот промах, топ из джерси, пусть и парижский, был явно неприемлем в качестве вечернего наряда в высшем оксфордском обществе. Другие присутствовавшие женщины были либо в кружевах, либо в марокене^[59], с открытой до талии спиной и голыми руками. Их платья были желтовато-кремовых оттенков, и такими же были они сами. Холодный день сменился зябким вечером. Камин у Козенсов не был разожжен, а на каминной решетке лежал кусок гофрированной бумаги. И тем не менее эти обнаженные леди, похоже, не мерзли, они не посинели от холода, не покрылись гусиной кожей, как случилось бы со мной, и не дрожали. Мне вскоре предстояло узнать, что в преподавательских кругах оксфордское лето считается отвратительно жарким, а оксфордская зима – приятной и бодрящей, но ни межсезонье, ни показания термометра во внимание не принимаются, и холод никогда не ощущается. Помимо того что не было огня, сама комната оказалась ужасно безрадостной. Жесткая маленькая софа и несколько маленьких жестких кресел, обитых кретоном такого тусклого и унылого рисунка, что трудно вообразить, как кто-то, даже из семьи Борли, на самом деле их выбирал. Было невозможно представить себе, как он заходит в магазин, присаживается, рассматривает один за другим выкладываемые перед ним ткани и вдруг, просияв, говорит: «Стоп! Вот это – то, что нужно». Светильники были без абажуров, в хромированной арматуре, вместо ковра на полу лежало несколько скользких половичков, на стенах, выкрашенных блестящей кремовой краской не было ни картин, ни безделушек, ни цветов, чтобы скрасить наготу.