Онлайн книга «Светлый град на холме, или Кузнец»
|
— Я могу быть фёрвальтером в моём Грёнаваре. — Конунг не может быть фёрвальтером, — отвечает Сигурд. — Но… Ты хочешь служить Свее? — Сигурд… — не выдержал я, чувствуя, что Сигурд сейчас, под влиянием произошедшего в лагере пленных, может совершить ошибку. Нельзя оставлять поверженного конунга в живых… конунг всегда конунг, он может быть или на троне или мёртв, служить он не может. Конунги не бывают слугами, конунги не псы. Конунг может быть только йофуром — он служит своему йорду, но не другому йофуру. Кай Сигурд, не сходи с ума! Но Сигурд поднимает руку, предупреждая мои слова… Боги, зачем ваши медные трубы всегда так громки, что оглушают даже самых умных, самых дальновидных и трезвых правителей! — Мне придётся убить твоих алаев. И ты будешь жить в Сонборге, — Сигурд смотрит на Ивара, тот согласен. — Ну и собака ты, Ивар, — шипит, изумляясь Альрик, — ляжешь под нового конунга Свеи как последняя шлюха?! Не от конунга родила тебя мать! Мы выходим от побеждённых конунгов. Сигурд не ответил ничего Ивару. Но я и все остальные чувствовали, что он склонен сохранить ему жизнь. — На что он нужен тебе, Сигурд? Он гнилой человек, Альрик прав, никогда конунг… Но Сигурд перебил меня: — Не вмешивайся в решения конунга, воевода, — сказал он. — Я ещё ничего не решил. Сейчас мне не дано слово. Да и не время, может быть. Надо в баню, смыть, наконец, грязь битвы, поесть и выспаться. А там, глядишь, голос разума и проснётся в моём конунге. Глава 9. Жестокость Уже новый закат, когда Сигню выходит из очередной палатки с ранеными, стягивает повой с волос, тонкие прядки прилипли к её лицу, к шее, змеятся на мокрой от пота коже. — Простынешь, — говорю я. Она оборачивается, будто плохо слышит меня, так устала. — Запахнись хотя бы, далеко ли до беды на холоде, — говорю я, привыкшая с её детства глядеть за ней. — И завяжи получше платье на грудях, Боян окосеет скоро — туда заглядывать, — добавляю я, давно вижу неладное. — Ты осторожней будь, он, конь стоялый, мужик всё ж… — Ты что, Хубава!? Ты думай, что говоришь-то… — отвечает по-русски Сигню, повернувшись ко мне, как и я, говорит на родном языке. — «Что говоришь»… Знаю, что говорю. И не заметишь, как под им окажешься, — настаиваю я в своём поучении. — Я замечаю… — Замолчи! — зашипела на меня Сигню. — Многие здесь знают наш с тобой язык. Не стоит говорить всё, что приходит в голову, — зло вполголоса добавляет Сигню, запахивая меховую тужурку. — Как не стыдно тебе? Тебе! Ты знаешь и его и меня всю жизнь! — То-то, что знаю… Но появился сам Боян, спешит, позвать куда-то хочет: — Сигню, там какой-то из лекарш худо, боятся, как бы не болезнь какая, погляди. — Идём, — говорит Сигню, снова надевает платок, пряча волосы, завязывает потуже, личико сразу маленькое, устала девочка. А тут я… Но когда и сказать-то, если Боян всё время рядом? Боян идёт вперёд, а Сигню, приотстав, добавляет: — Бояну не вздумай то же сказать, не позорь меня и сама не позорься. О-ох, «не позорься», что ж я ослепла?.. Ай-яй-яй… вот нехорошие дела, далеко ли до греха, когда такие дела, ай-яй-яй… что ж делать-то? И Ганна в Сонборге осталась как на грех… Ладно, авось, пронесёт. Тут Сигурд, при нём ничего не может быть… И всё же мне тревожно из-за переменившегося в последние месяцы Бояна. И всё же я думаю, что делать с ними, чтобы не натворили чего… Ничего я придумать не могу, устала тоже. Вернёмся, видно будет. Пусть устоится всё. Война теперь надолго кончилась. |