Книга Красная надпись на белой стене, страница 30 – Дан Берг

— Вот и отлично. Всё, что касается смерти Валтасара — важно для меня.

— Брось хитрить, Даниэль. Ты подбираешься к причине гибели царя. А, точнее, тебе надо знать, кто убил его! Сегодня — твой день. Все узнаешь!

— Я весь внимание, Шадрах.

— Начну издалека. Я обожал Навуходоносора, благоговел перед ним. О, как он был велик, как возвышен! Царь Востока! Завоевывал страну за страной, покорял народ за народом, разрушал город за городом, тысячами приводил рабов, взыскивал дань, обогащал военною добычей наш славный Вавилон!

— У тебя государственный ум. Но ведь не безразличен же ты был и к личной пользе, и частные горизонты волновали тебя, не так ли?

— Личная польза — да, а горизонты… Какие у евнуха горизонты?

— Тебе видней…

— Навуходоносор ценил мои таланты и продвигал меня по служебной лестнице. Точнее, по парадной дворцовой лестнице.

— Как понимать сие?

— Встречая иноземных послов, мы, вельможи, располагались на ступенях парадной дворцовой лестницы. С каждым новым продвижением по службе я вставал на ступеньку выше, и так добрался до самого верха.

— А, может, все-таки поговорим о горизонтах? Что виделось тебе за ними, или перед ними. Если желаешь, разумеется! Прости мою настырность.

— Давай, поговорим. Таился у меня в душе росток зависти к Навуходоносору. Много, очень много жен его наслаждались гаремной жизнью! Он их любил, а я лишь охранял, исполняя мне доступный долг.

— Капля дегтя?

— Может быть. К счастью, Навуходоносор не часто пребывал во дворце — все больше в военных походах. Я страдал немного. Однако — сильно.

— Что скажешь о Валтасаре?

— Сын ни в чем не был сходен с отцом.

— Не продвигал тебя?

— Меня некуда продвигать — пиететом Навуходоносора я вознесен на вершину лестницы — говорил уж тебе!

— Валтасар мало воевал — это верно.

— Если б только это! Пьяница и гуляка, срамник и плотолюбец. Только бабы на уме. Последние свои годы ухлестывал за малолеткой.

— Чувственность сердца — разве велик грех, да и грех ли вообще?

— Великий грех это, иудей! Зависть моя умножилась. Росток укрепился, разросся необъятным лесом. Я возненавидел Валтасара и жен его.

— А жен-то за что?

— Жен за что? Как видно, тебе не понять меня, старик благоуспешный. Они пили из чаши наслажденья, другим наполняемой. Сытые телом и нищие духом, жалкие эти особы манкировали и пренебрегали мною, насмешничали и скалили зубы. Переступили через предел великотерпения моего.

— Ты знаешь средство, как унять ненависть?

— Знаю, и ты тоже знаешь, пророк! Месть — вот древнее и вечное средство, что исцеляет ненависть!

— Одно дело — знать, а другое — применять!

— Одно, другое, третье — увертки слабины. Я не имел в виду тебя. Я — личность сильная, действую единожды и наверняка.

— Поясни!

— Я убил Валтасара!

— Что??

— Я убил Валтасара!

— Как??

— В пиршественную ночь, пока ты, иудей, мудрил над буквами на стене, а Валтасар вышел на двор освежиться, я подкрался сзади и ударил мечом. Обезглавленное тело я оставил у ворот Вавилона.

— А что сделал с головою?

— Отеревши с шеи кровь, я сунул голову Валтасара в мешок, сел в колесницу и помчался в лагерь персов, благо, они расположились близко. Я вошел в шатер к Киру и показал ему мой трофей!

— Зачем?

— Я надеялся, что смерть Валтасара удержит Кира от захвата Вавилона. Теперь не знаю, что нас ждет. Царь персидский не принял головы врага. Гордец, небось, сам хотел обезглавить Валтасара, а чужой подвиг присваивать не желал. Я вернулся к городским воротам, приставил голову к телу и ушел к себе.