Книга Кружево Парижа, страница 93 – Джорджиа Кауфман

Через три дня, около полуночи, в дверь позвонили и я помчалась вниз, прежде чем Граса встала с постели. На пороге стояли пятеро молодых людей и еще несколько выходили из такси, остановившемся перед домом, когда пустое такси уехало.

— Я его привезла! – гордо объявила молодая женщина и вошла в дом.

За ней появился гитарист.

Жуан Жильберту сразу сел и стал настраивать гитару, а я занялась напитками для гостей. Жильберту запел. Грасу не пришлось долго ждать, поняв, что происходит, она взяла у меня из рук поднос.

— Приведите его, – шепнула она.

Когда я подошла к лестнице, Шарль уже наполовину спустился, на ходу торопливо заправляя в брюки рубашку.

— Опять колдуешь? – спросил он.

Я кивнула, улыбаясь сквозь текущие по щекам слезы. Он обнял меня худыми руками и крепко прижал к себе.

— Как мне повезло, что я тебя встретил.

Жуан Жильберту играл всю ночь, песню за песней. Классическая самба в его руках звучала по-новому: со специфическими ритмическими синкопами, создающими эффект «заикания», несовпадения с основным ритмом, а также разрывом между словом и аккомпанементом.

Молодежь, приехавшая вместе с ним, тихо слушала, потягивая напитки, и курила, смеясь и шутя между песнями.

Мы с Шарлем сидели в кресле. Он почти ничего не говорил, но в конце, когда гости хлынули на улицу к занимавшемуся на смену тропической ночи рассвету, встал и подошел к Жильберту.

— Вы даже представить себе не можете, что для меня значит этот вечер. Благодарю вас.

И пожал гитаристу руку. Потом наклонился к нему поближе, и они коротко побеседовали, прежде чем тот уехал.

* * *

Время тянулось медленно, а болезнь Шарля прогрессировала. Однажды ночью, впервые за долгое время мы занялись любовью. Обнимая его, я была в шоке, увидев, насколько он похудел и ослаб. Он словно наслаждался каждым мгновением, каждое движение, более замедленное и сосредоточенное, чем раньше, приносило волну удовольствия и боли, и я ошибочно приняла это настроение за усталость.

После оргазма я ощутила, как он обмяк, и поняла, что на этот раз семя осталось во мне. Мой цикл он знал лучше меня самой и никогда не рисковал, но в ту ночь решил отойти от правил. Он лежал, тяжело дыша, такой легкий, что мне даже не нужно было выбираться из-под него, как прежде. И застонал, крепко поцеловав меня в губы.

— С тобой все в порядке? – спросила я.

Он скатился на кровать и положил руку мне на грудь.

— Нет, – нахмурился он. – Роза, боль стала нестерпимой.

— Нужно больше лекарств?

— Конечно, но этого недостаточно, Роза… – Он замолчал и поморщился. – Ждать осталось недолго, недели, если не дни.

— Не говори так, мы можем…

— Тсс.

Он провел пальцами по моим губам.

Мы лежали рядом в тишине, пока слезы у меня не иссякли и дыхание не восстановилось.

— Я завершил свои заметки, – сообщил он.

Узнав диагноз, он каждый свободный вечер и бессонные ночи писал мемуары о войне, жизни в концлагере и заполнил две тетради аккуратно записанными воспоминаниями.

— А мне можно прочитать? – спросила я.

— Нет, я упаковал их для пересылки в «Яд Вашем».

Я поднялась на локте.

— Куда?

— В Иерусалим, музей истории Холокоста.

— Но почему? Почему мне нельзя их прочитать? – удивилась я. – Твои воспоминания – и мои тоже, мы с тобой – единое целое.

Он перекатился на бок, чтобы я не видела лица.