Книга Кружево Парижа, страница 152 – Джорджиа Кауфман

Джим направился к дальнему концу бара, где обычно сидели герр Майер и Томас, и выдвинул стул. У меня выбора не было, и я села на скамью у стены, рассматривая зал.

Юный официант ставил на поднос напитки, а за барной стойкой женщина средних лет беседовала с мужчинами.

Официант раздал напитки и предложил нам меню.

Я нервничала и даже не взглянула в него, зная, что ничего не изменилось, и заказала на итальянском.

Ой, ma chère, думаешь, я сглупила? Так далеко зайти и не воспользоваться возможностью вплыть в зал и похвалиться?

Я предполагала, что деревенские наслышаны о моих успехах за эти годы.

Хорошо помнила, как по Оберфальцу, где известен и обсуждается каждый твой шаг, разносят сплетни. Но во мне до сих пор жила неуверенная в себе девчонка, много лет назад подававшая в баре пиво и кнедлики. Мне, годами репетировавшей эффектное появление на публике, хотелось просто прошмыгнуть незамеченной, поесть и так же, не раскрывая своего имени, исчезнуть.

Джим поднял кружку пива.

— Выпьем.

— Zum wohl, – ответила я. – Здоровья.

Делая заказ, я мимоходом спросила официанта о владельцах ресторана. Он назвал Деметцев, что объясняло отсутствие матери и сестры. Деметцы мне всегда нравились.

До войны у них был бакалейный магазин, потом их вынудили продать его Рамозерам.

— Твое лицо, – показал Джим, набивая рот супом-гуляшом. – Обгорела, вся красная.

Я коснулась щеки – она горела.

— После обеда нужно где-то добыть крем.

Рамозеры еще владели бакалейным магазином, они процветали и при оккупации. Я прошла вперед, опьяненная знакомым запахом тмина и ржаной муки от schüttelbrot, местного хлеба, который сушили в сетках, свисавших с потолка, копченым запахом ветчины с белым салом под темно-лиловой корочкой, подсушенной на воздухе и приправленной специями.

Я подошла к прилавку.

— Guten Tag, – машинально сказала я и нахмурилась.

Я не собиралась говорить по-немецки, но слова сами слетели с языка, и теперь ничего не оставалось, как продолжать.

— Будьте добры, триста граммов ветчины, столько же местного сыра и schüttelbrot.

Дверь за спиной скрипнула, выпустив молодую женщину с ребенком и впустив высокого старика с газетой в руке.

Джим ходил по магазину, рассматривая товары и цены.

— Ух ты, в жизни не видел столько копченостей!

Я повернулась к женщине за прилавком, и она, поднеся тяжелый нож к ветчине, посмотрела на меня, подняв брови. Я кивнула. Потом порежем сало потоньше.

— А что произошло с Кусштатчерами из ресторана? – спросила я, глядя, как нож вонзается в мясо.

— Ой, да они умерли. Давно уже, – ответила она.

Может, она внучка старого Рамозера или дочка моего обидчика, Руди.

— Все?

— Погодите, – сказала она и оторвала кусок пергаментной бумаги, чтобы завернуть сало. – Сначала умер отец.

— Ох, и отчего?

— Не знаю.

— Это был несчастный случай, – вмешался старик с газетой.

Он склонился над витриной-холодильником, рассматривая салями, сало и сыр. Я узнала голос, и душа моя затрепетала.

— Старый пьяница, этого следовало ожидать, – продолжил он, выпрямляясь во весь рост, почти такой же огромный, каким я его помнила, и посмотрел на меня светло-голубыми глазами. Я смотрела на обветренное лицо, на морщинки в уголках глаз и загорелую кожу.

Я занервничала.

— А фрау Кусштатчер? – прошептала я.