Книга Кружево Парижа, страница 151 – Джорджиа Кауфман

— Да?

— Вот она.

За все утро Джим не сказал ни слова, но молчание не удручало. Я догадывалась, что он просто ждет, когда я заговорю.

Все шло совершенно не по плану. Я тщательно продумала наше расписание. Большое турне задумывалось как образец роскошного путешествия со множеством снимков у различных культурных и туристических достопримечательностей, чтобы, когда вернемся в отдельные квартиры в небоскребе Митчела, придать нашему образу новую форму. Но теперь мне казалось, что все карты у него в руках и он меняет правила игры. Мне хотелось вернуть бразды правления, но я была рада, что мы здесь. И точно так же, как я вовсе не собиралась его целовать, а потом так вышло нечаянно, мне не хотелось ничего рассказывать, но слова сами сорвались с языка:

— Здесь я впервые поцеловалась. На этом самом месте. С Томасом Фишером.

Мне было тяжело говорить, но Джим просто стоял рядом и смотрел на долину.

— Меня изнасиловали. Я думала, что никогда не оправлюсь. Потом, через пару месяцев, Томас повел меня сюда гулять, и я заснула, а когда открыла глаза, он спросил, можно ли меня поцеловать. Я словно очнулась от кошмара. Я влюбилась в Томаса, у нас был роман. Такой невинный.

Я замолчала… все эти чувства, такие давние, вдруг обрели реальность, как холмы вокруг.

— Я тогда была беременна, не от Томаса, а от того чудовища, который меня изнасиловал. Герр Майер, почтальон и друг, взял меня под крыло. В те дни забеременеть незамужней считалось позором, а стать матерью нацистского ублюдка тем более. Майер и Томас решили, что в Швейцарии мне будет безопаснее, герр Майер отвел меня своей тропой вверх и через перевал.

— И ты больше не возвращалась?

— Нет.

— А ребенок? – после долгого молчания так тихо спросил он, что ветер почти унес слова.

Я отошла на несколько шагов, потом вернулась к нему.

— У меня родился мальчик. Я назвала его Лорином в честь герра Майера. Когда ему исполнилось почти два года, я оставила его и уехала в Париж, чтобы разбогатеть, как говорят.

— А что с ним стало?

— Не знаю.

Я тупо смотрела на долину, которую знала как свои пять пальцев. То там, то сям виднелись новые здания: нелепо большой отель, начало подвесной дороги. Да, перемены добрались и сюда.

— Я увидела его только еще один раз и отдала на усыновление. Он знал приемную мать лучше, чем меня, так что это имело смысл.

— Тяжело, наверное, было, – заметил он, глядя на долину, а не на меня.

— Я была молода и эгоистична, – пожала плечами я. – Конечно, нелегко. Не надо было его оставлять. И я так и не пришла после этого в себя. Вот такая черная дыра.

Я села на скалу, а он присел на корточки рядом.

— Пошли дальше, – пригласила я и повела его по тропе к перевалу.

Я называла ему горы и цветы, которые узнавала, постепенно вспоминая все больше. В конце концов голод и жажда взяли верх, и мы вернулись в долину.

— Сейчас пойдем в ресторан, – сообщила я, понимая, что выбора нет. – Там могут быть мать и сестра. Мы владели заведением.

Мы прошли несколько шагов, и я остановилась.

— Джим, я боюсь.

— Слушай, Роза, – сказал он, касаясь моего локтя, – самое плохое позади. Ты не сдвинешься с места, если не оставишь свои страхи.

И легонько подтолкнул.

Джим открыл дверь и пошел впереди. Гул голосов стих, и все местные уставились на нас. Я держала ручку двери, пропуская Джима вперед. Люди, окинув нас взглядом, возвращались к своим беседам. Здесь мало что изменилось, разве что скатерти сменили на красные – раньше они были зеленые – да стопочка меню лежала на барной стойке. Раньше у нас был один или два экземпляра, и мать ревностно хранила их около кассы. Стоит ли говорить, что наши завсегдатаи знали меню как свои пять пальцев.