Книга Мое сердце переехало, страница 68 – Мишель Бюсси

— Ты слышала? — настаивает Броколи. Можешь вставать. Всё кончено.

Всё кончено, я знаю. Я поняла это уже давно, Броколи. Мне тринадцать лет, а всё уже закончилось.

Я встану, позволю двум гориллам из Института перевоспитания увести меня. Все выглядят облегчёнными: психолог Рампонно убирает свои бумаги, мадам Шнайдер пожимает руку Боколини, она, похоже, торопится. Броколи не торопится и достаёт из маленькой жестяной коробки таблетку, какую-то мятную пастилку от стресса?

В этот момент хлопает дверь кабинета. Мы все оборачиваемся, как будто кто-то опоздал на урок.

Тяжелые шаги грохочут по паркету. Раздается голос, он взрывается в комнате, заставляя вибрировать окна, словно гром перед молнией.

— Ах, нет, я в это не верю!

Гром следует сразу за молнией — лазерный приказ, который я не оспариваю.

— Оставайся здесь, Фолетт. Ни слова не говори и садись.

Броколи выглядит так, будто он неправильно проглотил свою пастилку.

— Бе… Бенедикт? Я думал, вы…

— В декретном отпуске? — взрываешься ты. — Ну, видите ли, господин Боколини, я вернулась!

Мадам Шнайдер бросает на Броколи раздражённый взгляд, который означает но кто эта сумасшедшая, которая только что ворвалась сюда с таким огромным животом, что кажется, будто она вот-вот родит прямо на столе? Что это за беспорядок? Есть хоть кто-нибудь во главе «Прерии»?

Психолог ухмыляется под бородой. Очевидно, это самый смелый акт солидарности, на который он способен. Боколини понимает: если и есть момент, когда ему нужно проявить авторитет, то это сейчас или никогда.

— Вам здесь нечего делать, Бенедикт. Особенно в вашем состоянии.

— В моём состоянии вам лучше принести мне стул.

Никто не реагирует. Ты остаёшься стоять. Мне так даже больше нравится. В фильмах адвокаты не сидят, когда приступают к своей речи. Ты указываешь пальцем на Броколи, потом на мадам Шнайдер, потом на психолога, который, кажется, окаменел от твоего устремлённого в него указательного пальца.

— Вы хотите испортить жизнь этой девчонке, да?

Броколи, наверное, черпает знания из своего руководства по выживанию, чтобы справиться с кризисной ситуацией. Он произносит заученный наизусть текст.

— Пожалуйста, Бенедикт, без скандала. В любом случае, вы опоздали, решение уже принято. Единогласно. Мадемуазель Кроше не может остаться здесь. Особенно после…

Ты поворачиваешься ко мне.

— Фолетт, подожди меня в коридоре.

Никто не спорит, даже я. Когда я встаю, я вижу, как ты обеими руками прижимаешь свой большой живот. Я тихо выхожу и ещё тише закрываю за собой дверь. Что было дальше, я не слышу, но ты мне об этом рассказывала столько раз.

Мадам Шнайдер, похоже, в ярости; она смотрит на часы, чтобы ясно дать понять, что встреча закончена и что она сделала тебе одолжение, выслушав тебя.

— Полагаю, вы — Бенедикт, куратор Офелии Кроше. Вы должны были воспитывать её или, по крайней мере, присматривать за ней. Учитывая недавние события, я действительно не думаю, что вы находитесь в лучшем положении, чтобы…

Ты взрываешься, как никогда раньше. Мадам Шнайдер выглядит крошечной рядом с тобой.

— За что? За то, что защищаю жизнь девчонки? Я её знаю: если она попадёт в исправительное учреждение, её жизнь будет испорчена. Она бросит всё! Среди правонарушителей она обязательно сойдёт с пути. Ей всего тринадцать лет, чёрт возьми, тринадцать лет!