Книга Мое сердце переехало, страница 122 – Мишель Бюсси

Мне требуется пять минут, чтобы добраться до первого промежуточного этажа, и вдвое больше — до настоящего первого этажа. Лазарь живет на третьем. Я понимаю, почему твой старенький полицейский больше не выходит из дома, Фолетт. Прежде чем приступить ко второму этапу подъёма, я усталым взглядом окидываю лестничную площадку.

Мне трудно в это поверить.

Три из четырёх дверей вокруг лестничной клетки выбиты. Вернее, вырваны из петель и отброшены в сторону. Наклонившись, я могу видеть всю квартиру. То есть ничего. Квартиры пусты. Совершенно пусты. Ни шкафа, ни душа, ни раковины. Либо хулиганы пришли и всё украли, либо настала очередь дома «Сорано» попасть под каток пригородных планов и подвергнуться «реконструкции» — это вежливое слово, означающее, что всё будет снесено. Включая прошлое, потому что люди помнят только хорошее, а эти районы к хорошему не относятся, хотя я не уверена, что у жителей спрашивали мнения. Почему их воспоминания об этом месте должны быть менее приятными?

Я нахожусь на втором этаже. Та же атмосфера конца света. Две из четырёх дверей вырваны из петель, квартиры опустошены — наверное, те, что принадлежали добровольцам, таким как Анисса и Саид, которые согласились уехать первыми, чтобы получить новое жильё. Остальные последуют за ними рано или поздно, а последних выгонят с помощью штыков.

Я приступаю к третьему этажу. Вхожу в ритм. Наверное, именно в этом и заключается материнство: входить в ритм, удивляться всему «первым раз, - учиться и привыкать на ходу.

Так вот, Лазарь живет здесь, в этом укрепленном лагере, как последний из могикан?

Третий пролет!

Четыре двери из четырёх выбиты!

Те, кто жил на верхних этажах, сбежали первыми. Лазарь, судя по всему, тоже оказался в числе первых. Его квартира так же опустошена, как и остальные! Даже неоновые лампы на потолке, сантехника и радиаторы сняты. Давно ли ты переехал, Лазарь? Я в последний раз внимательно осматриваю потрескавшиеся стены, лоскуты гипсокартона, пол, выбеленный гипсом. Одно можно сказать наверняка: ты не оставил мне ни одной зацепки.

Я спускаюсь вниз, выпятив живот.

Добравшись до второго пролета, я стучу в обе закрытые двери, но ни один из забаррикадировавшихся индийцев мне не отвечает. Возможно, за ними тоже скрываются лишь пустые оболочки. Возможно, вся лестничная клетка уже опустела. Ни на втором этаже, ни на первом я не добилась большего успеха.

Как только я выхожу на холод, меня охватывает кашель, и я снова проклинаю тебя. Я проглотила три тонны пыли, поднимаясь по твоему разбомбленному дому. Не хватало только того, чтобы они разобрали весь металлолом здания «Сорано» из-за асбеста или какой-то другой дряни, которую наши родители называли прогрессом. Что это значит, Фолетт, это разрушенное здание? Почему с тобой всегда всё идёт наперекосяк? Почему каждый план, даже самый безобидный, заканчивается полной катастрофой, даже в тех кварталах, где никто никогда не пробовал кровяную колбасу?

Я снова смотрю на парковку и теперь понимаю, почему здесь так мало припаркованных машин. Кто мог бы мне что-нибудь рассказать? Я на мгновение задерживаю взгляд на трёх баскетболистах с замерзшими руками. Им ещё нет пятнадцати лет. Вряд ли они знают старого Лазаря. Чуть дальше парень ждёт автобус, наушники от плейера засунуты под шапку. Ещё дальше мать уходит в сторону центра города, толкая коляску по пешеходному мосту. Наконец мой взгляд останавливается менее чем в ста метрах. Продуктовый магазин открыт. Господин Фам не покинул этот район. Карим знал его, Фолетт и Стиви тоже — они часто мне о нём рассказывали. Господин Фам живёт здесь с… по крайней мере, со времён войны во Вьетнаме.