Книга Сталь и пепел, страница 51 – Дмитрий Ворон

— Элви был бы мёртв, — сказал я просто.

— И ты тоже, если бы не Пень. Это армия, Лирэн. Не лесная тропа. Один в поле не воин. Запомни.

Он был прав. Сегодня меня спас Пень. Завтра мне, возможно, придётся спасать его. Так работала эта новая, хрупкая система связей, которая начала выстраиваться между нами: Виган, Ворон, я, Камень, Пень, даже Элви. Мы были не друзьями. Мы были командой. Случайно сбившейся в кучу, но уже прошедшей первое кровавое крещение.

— Запомню, сержант, — сказал я.

— И хватит уже «сержант», когда никого нет, — буркнул он. — Виган. Для своих — Виган. — Он повернулся, чтобы уйти, но задержался. — И смой, наконец, эту кровь с лица. Страшно выглядишь.

Он ушёл, скрывшись в темноте между бараками.

Я остался сидеть на обрубке. «Я — тот, кто выжил. И я только начинаю». Слова, сказанные ему, отозвались эхом во мне. Это была правда. Я выжил в первом настоящем столкновении. Но цена… цена была в этой пустоте внутри. В этом ощущении, что я надел маску Алекса Волкова так плотно, что она, возможно, уже стала моим новым лицом.

Я поднялся, подошёл к бочке с водой у конюшни, зачерпнул пригоршню и снова принялся тереть лицо. Холодная вода стекала по шее, смывая последние следы. Я смотрел на своё отражение в тёмной воде. Юное лицо Лирэна. И глаза… глаза были мои. Алексея Волкова. Усталые, холодные, видевшие слишком много.

Они смотрели на меня из глубины бочки, и в них не было сомнений. Была только решимость.

Я развернулся и пошёл обратно в барак. Война ждала. А у меня было много работы.

Приказ о переводе пришёл через три дня. Не громогласный, не торжественный. Просто Виган, бледный, но уже на ногах, нашёл меня во время чистки оружия у барака и сунул в руку глиняную табличку с оттиском печати.

— Всё. Мой патронат кончился. Тебя забирают. — В его голосе звучала смесь удовлетворения и досады. Удовлетворения — потому что это был успех, его протеже продвинулся. Досады — потому что терял полезного человека.

Я взглянул на табличку. Корявые письмена ничего мне не говорили, но печать — стилизованный летящий сокол — была знакома. Печать разведроты.

— Куда? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Куда и просил. В «глаза и уши». К Коршуну. В разведвзвод.

Я кивнул, вытер руки о портки и взял табличку. Мои вещи укладывались в пять минут: запасная рубаха, портянки, платок Лианы, завёрнутый в тряпицу, нож (уже не тот, окровавленный, а отобранный у одного из бандитов — получше), тощая сумка с сухарями и куском сала. Всё.

Прощание с бараком было немым. Горн смотрел мне в спину, и в его взгляде теперь был только тупой, животный страх, смешанный с облегчением — буря уходила из его болота. Элви пытался что-то сказать, но слова застревали в горле. Он просто крепко, по-мужски, сжал мне предплечье. Гендль и Ян молча кивнули. Пень, чистя свой тесак, лишь поднял глаза и одобрительно хмыкнул.

Ворон, встретившийся на выходе, остановил меня.

— С Коршуном не спорь. Он старый волк. Уважать надо. Но и прогибаться не стоит — сожрёт. Покажи, что полезен. Не словами. Делом.

— Спасибо, — сказал я. Это была вся наша прощальная речь. Солдатская.

Разведрота обитала на другом конце лагеря, ближе к лесу и подальше от плаца и общей суеты. Их бараки выглядели не лучше наших, но вокруг царил другой порядок — не парадный, а функциональный. Никаких праздношатающихся, громких разговоров. Люди двигались быстро, целенаправленно, оружие было начищено, а взгляды — оценивающие, острые. Здесь пахло не потом и похлёбкой, а кожей, воском для тетивы, дымом и… независимостью.