Книга Сталь и пепел, страница 49 – Дмитрий Ворон

Я шёл, чувствуя на руке липкую кровь, и знал: детство для юного тела кончилось. Началась война. По-настоящему.

Возвращение в лагерь было похоже на въезд в город чумных. Нас встретили не как героев, и даже не как пострадавших. Как нежеланное напоминание о том, что война — это не только плац и строевая, что она уже здесь, в пяти километрах, и может выплюнуть окровавленный клубок прямо к воротам.

Мы тащили Вигана на носилках из жердей и плащей. Пень и Камень несли тело одного из бандитов — того самого, с почти отрубленной головой, в качестве доказательства и, вероятно, для «учёта». Я шёл рядом с носилками, одной рукой придерживая грубую перевязку на руке Вигана, другой помогая Элви, который шатался от шока. Горн брел позади всех, волоча ноги и не поднимая глаз. Ворон шёл впереди, его каменное лицо было первым, что увидели часовые.

Ворота открыли быстро. Дежурный офицер, тот же молодой лейтенант с усами, вышел из будки, и его надменность на секунду сползла, обнажив недоумение и страх.

— Что… что случилось?

— Засада. Дезертиры. Ранен сержант Виган, — отчеканил Ворон, не останавливаясь. — Нужен лекарь.

Лейтенант засуетился, закричал на кого-то. Нас окружила толпа любопытных солдат. Их взгляды скользили по окровавленному Вигану, по страшной ноше, которую нёс Камень, по моей перепачканной в грязи и крови рубахе. Шёпот пополз, как ропот волн: «…видел, у одного голова чуть держится…», «…Горн, смотри, как побитая собака…», «…а этот, новобранец, весь в кровище…»

Нас повели не в штаб, а сразу в лазарет — длинный, низкий барак, пропахший хлоркой, ромашкой и гноем. Лекарь, тощий старик в запачканном фартуке, осмотрел Вигана, буркнул что-то про «повезло, кишки целы», и принялся зашивать рану. Виган стиснул зубы, не издав ни звука, его взгляд был прикован к потолку.

Меня и Элви отправили мыться. Мы стояли у колодца, и Элви, всё ещё трясясь, лил на меня ледяную воду, а я скреб свою руку и рубаху куском пемзы, сдирая запекшуюся кровь. Вода становилась розовой. Элви вдруг отвернулся и его вырвало в кусты.

Я смотрел на свои руки. Они были чище, но под ногтями остались бурые следы. Они всё ещё дрожали, но уже не от адреналина. От чего-то иного.

Вечером в бараке повисла гробовая тишина. Горн забился в свой угол и не вылезал оттуда. Кинт и Борк перешёптывались, бросая на меня пугливые, украдкой взгляды. Даже Пень, обычно безразличный, пару раз посмотрел на меня оценивающе, его каменное лицо ничего не выражало, но в глазах читалось нечто вроде уважения. Солдатское уважение к тому, кто не сломался в первой же мясорубке.

Элви сидел, уставившись в стену, его плечи всё ещё вздрагивали. Я подошёл, сел рядом, не говоря ни слова. Просто сидел. Через какое-то время он прислонился ко мне плечом, как малый ребёнок ищет защиты. Я не отодвинулся.

Позже пришёл Ворон. Он молча кивнул мне, бросил на стол у своего места небольшую кожаную сумку — трофей, видимо, с того же бандита. Потом лёг и, кажется, мгновенно уснул. Солдатский навык.

Но я не мог уснуть. Когда в бараке наконец воцарился храп и тяжёлое дыхание, я вышел наружу. Ночь была прохладной, звёздной. Воздух пах дымом и свободой от запаха крови. Я сел на обрубок бревна у своего барака, спиной к стене, и уставился в темноту.