Книга Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия, страница 216 – Татьяна Милях

На некоторое время над Воробьёвыми горами повисло оглушительное молчание. Лишь суматошный стук сердец в их груди казался громче порыва осеннего ветра.

— Пожалуй, в этом есть свой резон... — вспомнив его же давние колкие слова, Даша лукаво хихикнула. — Воровка с Трубной площади и байстрюк вполне себе подходящая партия.

— Думаю, просто отличная! — выдохнул Фёдор, притягивая её к себе, но тут же отстранившись, строго взглянул в её глаза. — Но с одним условием, Дарья Михайловна: в карты мы с вами дома играть не будем. Никогда!

— Я согласна, — прошептала Дарёна, и в ту же секунду губы их, наконец, сомкнулись в долгом, исцеляющем поцелуе.

Тем временем в своём рабочем кабинете Егор Захарович Арсеньев, аккуратно разложив на сукне конфискованные стальные клише, неторопливо скрипел гусиным пером, составляя срочную депешу в Петербург на имя генерал-прокурора Сената:

«...Ваше Высокопревосходительство! Имею честь всеподданнейше донести, что преступный умысел братьев Пушновых пресечён в самом его зародыше. Попытка наводнить Первопрестольную фальшивым печатным соблазном полностью провалилась.

Особо почитаю долгом отметить усердие и беспримерное мужество секретного агента, действовавшего под именем „графини Лещинской“. Коей, благодаря острому уму, удалось войти в полное доверие к главному злоумышленнику и изъять штемпеля государственной измены прямо из его логова...»

Закончив писать, матёрый чиновник довольно улыбнулся своим мыслям, аккуратно свернул листы в плотный пакет и припечатал его тяжёлой сургучной печатью Тайной экспедиции.

Серое, давящее небо висело над Болотной площадью, где высился зловещий эшафот. Глазея на обтянутый чёрным сукном постамент, разношёрстная публика оживлённо переговаривалась в ожидании начала казни. В первых рядах, среди купцов, простолюдинов и благородных господ, застыли Дарёна и Фёдор.

Наконец, под усиленной охраной солдат Сергея Пушнова вывели на деревянный помост. При виде позорной доски на его груди с надписью «вор и фальшивомонетчик» людское море осуждающе загудело. Под дробную барабанную коду[1]* палач заставил осуждённого опуститься на колени, и стоило рокоту смолкнуть, как чиновник громогласно зачитал Высочайший указ императрицы:

«...лишить чинов, дворянского достоинства и всех прав состояния, сослав вечно в каторжную работу». Спустя минуту над склонённой головой преступника разломили его собственную шпагу, и хруст ломающейся стали отчётливо разнёсся над притихшей площадью. Осколки оружия со звоном полетели на доски, и, глядя на Пушнова, Даша прошептала:

— Надеюсь, этот звон ты будешь слышать каждую ночь до конца своих дней.

Словно услышав слова, осуждённый поднял голову и встретился с ней затравленным взглядом. Пушнов судорожно открыл рот, собираясь выкрикнуть проклятие, но его голос застрял в горле, прорвавшись лишь сиплым хрипом:

— Эта девчонка из подворотни... Это она привела меня на эшафот, — безмолвным ужасом читалось в его глазах. — Она забрала у меня всё: богатство, доброе имя, дворянскую честь, превратив мою жизнь в прах! Я… Я проиграл партию покойнику. Её отец смеётся надо мной, глядя на меня с того света…

Глядя на его искажённое лицо, девушка усмехнулась:

— Пойдёмте, Фёдор Сергеевич, — проговорила она, подхватив Крашевского под руку. — Остальное закончат и без нас.