Книга Без страха и упрёка, страница 30 – Андрей Земляной

Алексей осторожно опустился на подушку, положил раненую руку поверх одеяла и закрыл глаза.

Он мог уйти.

Мысль была не новая. Она появилась ещё у высоты, когда Штурмин понял, что сорок второй год — не бред контузии, не сон и не последняя игра умирающего мозга. Человек с его памятью, опытом и навыками действительно мог выскользнуть из этой мясорубки.

Не сейчас, разумеется, не пройти расположение роты с вещевым мешком за плечами и запиской для командира, а дождаться подходящего боя, когда всё перемешается в дыму, разрывах и чужих командах.

Немцы не обладали каким-то особым чутьём. Их часовые тоже уставали, тыловики привыкали к спокойной жизни, а документы нередко переставали рассматривать после того, как на них появлялась нужная печать.

Дальше пришлось бы раздобыть немецкую форму, подходящую легенду и деньги, добраться до железной дороги, затем до одного из портов. Путь занял бы не одну неделю, возможно, несколько месяцев, но в конце его могла оказаться Южная или Северная Америка — любое место, достаточно далёкое от Восточного фронта.

Там можно было взять чужое имя, устроиться на работу, пить настоящий кофе и узнавать о войне из газет, уже зная, чем она закончится. Его память позволяла заранее вложить деньги в предприятия, которым предстояло разбогатеть, найти людей, пока ещё никому не известных, и со временем обеспечить себе спокойную жизнь.

Это было возможно.

Без гарантий и не без риска, но для человека, умевшего скрываться, менять документы и начинать всё сначала, шанс существовал.

Именно поэтому при одной мысли об этом становилось противно.

Не хотеть умирать было нормально. Смерти боялись все, кто ещё оставался живым человеком и не превратился в пустую оболочку, двигающуюся по привычке. Но одно дело — стараться выжить, а другое — использовать чужую катастрофу как дверь на личный курорт.

Не вступить в бой возле амбара Штурмин не мог.

Он видел немцев, двигавшихся к боковой двери. Видел гранату в руке одного из них и понимал, что произойдёт через несколько секунд. Если бы Алексей остался внутри, сделал вид, что не заметил обхода, решил поберечь силы и будущие возможности, третье отделение легло бы под старой крышей вместе с Филей, Сивым, Алимом и остальными людьми, которые ещё недавно готовы были проверить новичка ножом, а в бою уже слушали его, потому что всем одинаково хотелось жить.

Не остановить егерей он тоже не мог.

Они пришли к амбару с оружием и гранатами. Во дворе у Штурмина оставались нож и несколько секунд, чтобы не пустить их к двери. Этого объяснения было достаточно.

Этим людям он ничего не задолжал.

Ни Копчёному, который ещё недавно проверял, можно ли поставить новичка шестёркой, ни Филе с его заточкой, ни Сивому, которого в нормальной части наверняка старались бы не подпускать к плохо охраняемым складам. Ни Руденко, ни Лаптеву, ни Козыреву с его планшетом и вопросами.

Штурмин действительно никому здесь не давал обещаний. В сорок второй год его бросили без согласия, а присягу принимал другой Алексей — молодой деревенский парень, погибший у высоты. Формально можно было считать эту войну чужой и искать способ исчезнуть.

Очень удобная мысль, почти чистая.

Можно было завернуться в неё, как в плащ, и уйти. Сказать себе, что время чужое, война чужая, долг тоже принадлежал другому человеку. Один раз он уже умер за свою страну, и этого достаточно. Пусть теперь история идёт своим путём. Пусть люди сорок второго сами расплачиваются за ошибки, приказы, неподготовленные атаки и штрафные роты.